Галина Петровна стояла в дверях и теребила край фартука. Тот самый, в синих цветочках — я ей на прошлый Новый год подарила.
— Входи хоть, Лен. Чаю попьём.
— Не надо, — я прислонила к стене сумку с детскими книжками. — Я только за вещами.
Она отвернулась, пошла на кухню. Я прошла в Денискину комнату. Пахло его одеколоном. На тумбочке — фотография: мы с ним на море, Маше года три, она между нами стоит, смеётся. Я быстро запихнула рамку в сумку, чтобы не смотреть.
— Всё-таки зайди, — крикнула Галина Петровна из кухни.
Я зашла. Чайник уже кипел. Она достала чашки — те, что мы вместе выбирали в Ikea два года назад. Помню, спорили: она хотела с рисунком, я — однотонные. Взяли с рисунком.
— Сахар? — спросила она.
— Без ничего.
Села напротив. Мы молчали минуты три. Может, больше. Она чай мешала, хотя сахар туда не клала.
— Лена, я правда не хотела...
— Скажите сразу — когда узнали?
Она поставила чашку.
— В августе. Нет, в конце июля. Шла по Ленинградской, зашла в «Перекрёсток». У входа стоят, целуются. Я даже не сразу поняла, что это Денис. Потом присмотрелась — точно он. И эта... девушка какая-то. Молодая. В джинсах рваных.
— Ирина ей имя.
— Откуда ты знаешь?
— Она сама мне позвонила. В октябре. Сказала, что встречаются полгода и что Денис её обманул — соврал про развод.
Галина Петровна вздрогнула. Чашку уронила бы, если б не успела схватить.
— Господи. То есть он ей тоже врал?
— Видимо.
— Значит, он совсем... — она не договорила.
Я пригубила чай. Горячий, обжёг язык. Но пить надо было что-то делать руками.
— Галина Петровна, вы видели их в июле. А мне сказали?
— Нет.
— Почему?
Она посмотрела в окно. За окном сосед выгуливал собаку. Овчарку. Денис в детстве мечтал о собаке, но ему не разрешили.
— Потому что... Я думала, вдруг это случайность. Может, просто поцеловались по пьяни. Может, она к нему пристала, а он не удержался. Мужики же дураки бывают.
— Значит, вы решили, что лучше промолчать.
— Да. Решила, что лучше не вмешиваться. Вдруг я раздую скандал, а там ничего серьёзного не было.
— Но было.
— Да, было, — она сжала ладони в кулаки. — Но я же не знала точно! Я пришла к нему на следующий день. Спросила прямо: ты что, изменяешь Лене? Он обиделся. Сказал, что это коллега. Что встречались насчёт работы. Я поверила.
— Неправда.
— Что?
— Вы не поверили. Просто решили, что удобнее поверить.
Галина Петровна встала, подошла к окну. Постояла. Села обратно.
— Может, ты права. Может, я просто... Боялась, что всё развалится. Ты уйдёшь. Дети останутся без отца. Внуков я не увижу. Поэтому я... Да, промолчала. Подумала — само рассосётся.
— А я три месяца улыбалась вам и рассказывала, как Артёмка зубки режет. И вы кивали, совет давали, пирожки пекли. И всё это время знали.
— Лена, но я же не специально!
— А как тогда называется, когда человек знает правду и молчит?
Она не ответила.
Я допила чай, встала.
— Галина Петровна, знаете, что обиднее всего? Не то, что Денис мне изменял. Он взрослый, сам отвечает. А то, что вы... Вы же мне как мама были. Я к вам с радостями шла, с горем. А вы смотрели на меня и думали: «Бедная дурочка, ничего не знает». И молчали. Ради чего? Ради вашего спокойствия? Чтоб не вмешиваться?
— Я хотела семью сохранить!
— Чью? Свою? Потому что если бы вы думали обо мне, сказали бы правду сразу. А вы подумали про себя. Про то, что будет удобнее. И выбрали молчание.
Я взяла сумку.
— Я больше не приду. И детей не приведу.
— Лена, не надо! — она вскочила. — Маша, Артёмка... Они же ни в чём не виноваты!
— А я виновата? Я виновата, что вы молчали?
— Нет, конечно...
— Тогда не говорите мне про детей. Вы выбрали Дениса. Выбрали тишину вместо правды. Живите с этим.
Я вышла. Она не пошла следом. Может, поняла, что бесполезно.
Маша спросила через неделю:
— Мам, а почему мы к бабушке Гале не ходим?
Мы сидели на кухне, я резала яблоки на компот. Маша рисовала за столом — принцессу в розовом платье.
— Потому что мы с ней поссорились.
— Из-за папы?
Я остановилась. Нож завис над яблоком. Откуда она знает?
— Почему ты так решила?
— Ну папа же теперь не живёт с нами. И бабушка не приходит. Значит, все поссорились.
Умная девочка. Слишком умная для своих пяти лет.
— Да, из-за папы тоже.
— А я виновата?
Я бросила нож, присела рядом с ней.
— Машенька, ты ни в чём не виновата. Совсем. Это взрослые проблемы. Папа сделал плохой поступок. А бабушка... Она тоже поступила не очень хорошо. И теперь нам нужно время.
— А потом помиритесь?
— Не знаю, доченька.
Она кивнула и вернулась к рисунку. Я села обратно к яблокам. Руки дрожали.
Денис приезжал каждую субботу. Забирал детей на день. Возвращал вечером. Мы почти не разговаривали — только «привет», «пока», «Маша покушала».
Один раз он задержался на пороге.
— Лен, я хотел сказать... Мама очень переживает. Может, ты ей позвонишь?
— Нет.
— Она же бабушка. Детям нужна бабушка.
— Детям нужны честные люди вокруг. А не те, кто молчит, когда надо говорить.
— Она же не со зла!
— А с чего тогда? С доброты? Она видела вас с Ириной и решила, что мне лучше не знать? Очень добро.
— Она растерялась. Не знала, как поступить.
— Денис, твоя мама взрослая женщина. Пятьдесят восемь лет. У неё был выбор: сказать мне или промолчать. Она выбрала молчание. Теперь я выбираю тишину. Разве не справедливо?
Он открыл рот, закрыл. Кивнул и ушёл.
Галина Петровна прислала сообщение в ноябре. Я не читала — просто увидела уведомление. Потом удалила, не открывая. Ещё два сообщения пришло. Я заблокировала номер.
Через месяц она пришла к подъезду. Я увидела из окна — стоит с пакетом. Наверное, подарки для детей. Я не спустилась. Постояла она минут двадцать, потом ушла. Пакет оставила у двери.
Я спустилась позже. Открыла пакет. Внутри — две книжки для Маши, конструктор для Артёма. И записка: «Прости меня. Я люблю вас. Галя».
Я забрала подарки домой. Записку порвала.
Сейчас март. Прошло полгода с того разговора. Я устроилась на новую работу — график с девяти до шести, рядом с домом. Маша ходит в садик, Артём тоже. По выходным Денис их забирает. Иногда к Галине Петровне возит — не спрашивает разрешения, просто возит.
Я знаю об этом. Маша рассказывает:
— Мам, а бабушка нам пирожки испекла. С капустой. Как ты любишь.
Я киваю. Не запрещаю Денису возить детей. Но сама не иду.
Может, это неправильно. Может, я слишком жестоко. Но каждый раз, когда думаю о Галине Петровне, вспоминаю тот день на кухне. Как она сидела и говорила: «Я не хотела вмешиваться».
Вмешаться — это значит встать на чью-то сторону. Принять решение. Взять ответственность. Она не захотела. Выбрала удобство. И получила тишину.
Иногда ночью думаю: а если бы она сказала сразу? Если бы пришла ко мне в июле и призналась — мол, видела Дениса с какой-то девушкой, они целовались, может, ошибаюсь, но ты проверь? Может, тогда я бы быстрее узнала правду. Может, меньше бы себя обманывала.
А может, ничего бы не изменилось. Денис всё равно врал. Ирина всё равно существовала. Но хоть один человек был бы на моей стороне. Хоть кто-то сказал бы правду.
Вместо этого молчали все. И я осталась дурой, которая последняя узнала.
Недавно встретила на улице Денискину тётю. Светлана Игоревна. Она обняла меня, спросила про детей. Потом вздохнула:
— Ленуш, ты хоть с Галкой помирись. Она совсем извелась. Похудела, не спит. Таблетки пьёт от давления.
— Мне её жалко, — честно сказала я. — Но не настолько, чтобы простить.
— Ну она же не изменяла тебе. Это Денька накосячил.
— Она молчала. А молчание — тоже поступок.
— Ты строгая больно.
— Нет. Я просто не хочу людей, которые врут из удобства. Или молчат из удобства. Мне хватит врунов на одну жизнь.
Светлана Игоревна покачала головой и ушла. Наверное, осудила меня. Ну и пусть.
Не знаю, как будет дальше. Может, когда-нибудь позвоню Галине Петровне. Может, встретимся. Может, она объяснит что-то ещё. А может, нет.
Пока я живу с детьми, работаю, плачу ипотеку. Денис платит алименты — исправно, надо признать. Детей забирает каждую субботу. Мы с ним разговариваем только о необходимом.
А Галины Петровны в моей жизни нет. И я пока не знаю, хочу ли, чтоб она появилась снова.
Потому что предательство — это не только измена. Это ещё и молчание тех, кто должен был говорить.
А как бы поступили вы?
Простили бы человека, который знал о неверности вашего партнёра, но молчал? Или разорвали бы отношения навсегда? Есть ли оправдание такому молчанию?
Напишите в комментариях — очень хочется услышать разные мнения. Может, кто-то прошёл через похожее.
Все герои и события вымышлены.