— Кто вам такое соврал? Сама Пархониха? Да она вам такого понарассказывает! Весь наш дом, все сто квартир, прекрасно знают, что никакой дочери у них никогда и не было, — вещала моя новая соседка, хотя, если уж быть абсолютно точной, новой-то была именно я — наша семья не так давно заселилась в купленную квартиру в этом доме.
Соседка, ехидно поблескивая глазами, плотнее запахнула свой халат на круглом и рыхлом животе, и с новым азартом продолжила повествование — с явной желчью, давая понять, кто здесь истинная хранительница и распространительница всех домовых сплетен.
Сын у них действительно был, это чистая правда. За него-то та самая Лиля и вышла замуж. Следовательно, она не дочь, а невестка. Но раз не стало сына, то и невесткой ее уже не назовешь. Непонятно теперь даже, кем она приходится… Другая на ее месте попрощалась бы и уехала к себе, к родителям. Господи, да там же отец с матерью в Хабаровске, служащие, отец вообще начальник, в общем, живут очень неплохо. Доходили слухи, что зовут ее домой: она у них одна-единственная дочь. Чего же еще нужно? А она живет тут месяц, живет второй. И не собирается уезжать. Скажите на милость, почему? Окружающие помалкивают, а у меня прямо нервы сдают, когда кругом такая непонятная ситуация. Одна тут есть, все только головой качает: «Живут себе люди, никого не трогают, помалкивали бы и вы…» Да как же молчать, когда выдумывают черт знает что? Тут, например, в пятьдесят седьмой квартире докторша проживает. Муж ее, по ее словам, на Севере, на самом полюсе, в экспедиции. На три года, говорит, завербовался. Ну и пусть себе катается, мне-то что? Сама она сюда перебралась то ли из Заполярья, то ли из Закарпатья, уже не упомню. Проходит три года, а где этот самый муж? Снова, заявляет докторша, еще на три года остался, потому что там, на полюсе, кое-что случилось. А что могло с этим полюсом приключиться? Он, что ли, вбок съехал? Может, и съехал, кто их знает, видите же, что с погодой творится? Только я не из тех, кто на каждое слово готов кивать. Носом чую, тут что-то нечисто. И ведь докопалась: никакого мужа у нее отродясь не было. Всё это выдумки! Ладно, пускай людям сказки рассказывает, но зачем ребенку-то врать? Бегает девочка, славная такая, и лепечет: «Папа на полюсе — ай, ай…» А на самом-то деле нет ни папы, ни полюса.
Вот так же и с Пархонихой. Только и слышно со всех сторон: «Дочка, доченька…» Да никакая она им не дочь — это любой здравомыслящий человек скажет. Впрочем, не любой. Есть и такие люди, для которых даже святая правда — не указ. Пархомовы своей дочкой хвастаются, а они им еще и поддакивают: «Ваша Лиля — золотое сердце». Вместо того чтобы прямо в глаза сказать: «Какая же она вам дочка? Была невесткой, а теперь и вовсе никто».
И особенно после всего, что произошло потом. Другие разводят руками: «А что такого-то? Житейское дело». А меня просто смех разбирает. Да уж, я лучше промолчу. Вы у людей спросите, что было потом.
Я, конечно, специально ни у кого не расспрашивала, но поселок наш маленький, хочешь не хочешь, а кто-нибудь да проболтается… Даже сама Пархониха. Даже ее «дочка-невестка».
Их сын погиб в авиакатастрофе. Тогда они, оглушенные, убитые горем, умолили Лилию остаться с ними, хотя бы ненадолго. Лиля, рыдая, шептала в ответ: «Спасибо вам, спасибо». Прижималась мокрым от слез лицом к колючей щеке свекра, обнимала свекровь: «Родные мои, спасибо». Она сама боялась того момента, когда придется проститься, уехать и навсегда порвать все нити, связывавшие ее со Славой, с этой комнатой, где прошли два счастливых года.
Три тени, словно в густом удушливом тумане, то замирали на целые часы неподвижно, то беззвучно перемещались из комнаты на кухню, в ванную и обратно. «Надо поесть, доченька…» «И вы, мама, поешьте». «Надо поспать, дочка. Денек-другой — и на работу пора». «Да, да, на работу, папа…»
Ужас и отчаяние, ворвавшиеся в их жизнь, постепенно притупились. Осталась глухая, ноющая тоска.
Тяжелее всего приходилось ночью. Она кусала губы, зарывалась лицом в его подушку — до изнеможения, до удушья — и разрывалась изнутри беззвучным криком: «За что? И почему, почему у нас не родился маленький Славочка? Тогда бы и Славка навсегда остался со мной».
Почему же не родился малыш? Теперь она терзала себя, вспоминая все те мерзко-практические соображения, которые когда-то казались такими разумными и правильными. Сначала… О, сначала нужно было чего-то добиться на работе, прочно встать на ноги. Потом — получить квартиру, светлую, солнечную, с цветущим балконом, и обязательно поближе к родителям, но в городе, ведь что Менделеево в сравнении с Зеленоградом. Как привлекательно все это тогда выглядело! Стоило подождать всего несколько лет. Они пролетят незаметно, а жизнь-то ведь только начинается…
Лиля знала, что в соседней комнате тоже не спят и, вероятно, думают о том же самом Зинаида Михайловна и Кирилл Дмитриевич, которых она, по их же настоятельной просьбе, с первых дней звала «мама» и «папа». Сначала смущаясь, а потом уже естественно и радуясь этой душевной близости с двумя чудесными людьми. Она знала, что они тихо переговариваются о будущем, страшась остаться один на один в этой осиротевшей, притихшей квартире, изо дня в день, из ночи в ночь бередя свою рану воспоминаниями. Она и сама боялась наступающего пустого завтра и безрадостного возвращения в родительский дом.
Она не видела своих родителей уже больше года. Последний визит оставил какое-то странное, щемящее чувство отчуждения. Будто попала в гости к старым знакомым, от которых отвыкла и с которыми не могла найти общих тем.
С первого же взгляда она почувствовала, что Слава матери не понравился, и от этого на все три дня их визита повеяло холодком. Отец, она знала это с детства, всегда и во всем соглашался с матерью. Порой это даже забавляло Лилию, зато в доме никогда не было ссор. А в тот приезд со Славой ей дико хотелось крикнуть: «Неужели у тебя никогда нет своего мнения? Возрази же им! Поставь на место!»
Славка же ничего не замечал. Был приветлив и держался совершенно непринужденно. Что и неудивительно. Он вырос в семье, где не было нужды что-то скрывать друг от друга, где сказанное слово означало именно то, что сказано. Он был даже разговорчивее, чем обычно, и показная любезность ее родителей вызывала у него лишь простодушную, добрую улыбку.
Горе сделало Лилию еще более проницательной. Теперь, издалека, она смотрела на своих родителей глазами постороннего человека. Они еще молоды, у них своя жизнь, свои интересы, свои радости, встречи с друзьями; они поглощены бесконечными разговорами о путешествиях, отпусках и вечеринках.
И все же нужно было возвращаться к родителям. Квартиру можно было разменять. Отец и сам как-то обмолвился, что три комнаты им сейчас явно велики. Мать, конечно, поморщится. Ничего… Она будет навещать их, но только в будни, когда у них не собираются шумные компании. И они, в свою очередь, смогут заходить к ней в гости.
Она не думала о том, что будет дальше. Впереди виделись лишь тусклые, однообразные месяцы и годы. Они казались ей такими же бесконечно долгими, как эти бессонные ночи.
А то, как уезжала Лиля, мне поведала все та же назойливая соседка.
— Вы не видели, как они прощались? Говорят, слез — море! И только слышно: «Доченька… Мама, папа…» Обещала навещать часто. А я про себя подумала: только они теперь эту Лилию и видят. Молодая еще, свободная, свет-то какой большой…
Звонила она им, я знаю, довольно часто. Да еще и посылки присылала с какими-то дальневосточными гостинцами. А я всем говорю: «Зачем она им напоминает о себе, лезет в душу? Уехала — и будто ветром сдуло. Все равно же забудет со временем».
Пархониха сидит на лавочке во дворе и почти каждому встречному рассказывает: «Вот сообщение от доченьки получила, обещает скоро приехать». Кто улыбнется ей в ответ, кто бросит одобрительное словечко: «Ой, как замечательно!» А я не выдерживаю и говорю: «Да зачем ей к вам-то ехать? Кто она вам теперь? Взрослые люди, а в куклы играете». Вы бы только видели, как у нее задрожали губы. Пошла, словно слепая, руки вот так растопырила. И ни единого слова в ответ! С тех пор, бывало, увидит меня — специально отворачивается. И сам Пархомов тоже. Насупится, глаза в сторону отведет и проходит мимо, будто мимо дерева какого. Ни тебе «здравствуйте», ни тебе «добрый вечер». Вот это воспитание! А что я им плохого сделала? Правду сказала — вот и все…
И вот приехала Лиля, и, как выяснилось, насовсем. Не знаю, как другие, а я просто рот раскрыла от изумления. И опять пошло: «Доченька… Папа, мама…» Я даже из-за этого с некоторыми поругалась. Ну в самом деле: что это за жизнь, когда в доме чужой человек поселился? А они мне в ответ: «Мол, каждый сам для себя решает, кто ему чужой, а кто родной». Как это каждый? А для чего тогда загс существует? Может, тогда каждый и печать себе заведет, чтобы самому себе родственников записывать?
Пархомов до сих пор работает в нашем ВНИИФТРИ, хотя уже и на пенсию пора бы. А Пархониха свою службу уже отбыла, сидит теперь во дворе на лавочке, поджидает Лилию с работы. И если та случайно задерживается — работает-то она в Зеленограде — ой, что с этой «мамкой» начинается! «Ой, доня, что так поздно-то?» А она в ответ: «Мама, я же предупреждала: сегодня совещание. Нельзя же так волноваться!» И целуются потом посреди двора.
Прошел год. Прошел второй. И вот вам, пожалуйста, — новость. Я только руками всплеснула. Думаю, старуха и вовсе сбрендила… А она сияет: «Наша Лилечка замуж выходит».
Накануне Восьмого марта, когда Лилии не было дома, к Пархомовым постучался незнакомый мужчина. Дверь открыла Зинаида Михайловна и очень удивилась, когда незнакомец, поздоровавшись, протянул ей букет цветов и коробку конфет.
— Это вам!.. Я работаю вместе с Лилей Ивановной… Поздравляю вас с наступающим праздником!
— Как же это? За что? — Зинаида Михайловна покраснела и с растерянностью смотрела на гостя.
Лет ему было, наверное, под тридцать, хотя кто их теперь разберет… Вроде молодой еще, а залысины уже видны. Щеки загорелые, а за стеклами очков — усталые глаза.
— Это, наверное, Лилечке?..
— Нет, нет, — горячо возразил незнакомец. — Это именно вам, маме Лилии.
— Спасибо… Ой, что же это я стою! Проходите, пожалуйста, присаживайтесь. Может, чаю предложить? Ничего особенного нет…
— Ничего и не нужно. Спасибо. Я всего на минутку.
Он приветливо посмотрел на Зинаиду Михайловну.
— Лилия Ивановна, судя по всему, вас очень любит. Только и слышишь от нее: «Лекарство для мамы нужно купить… Это маме понравится…»
Погасшее было лицо женщины вдруг озарилось, глаза блеснули тихой радостью.
— И мы ее очень любим. Только ею и живем сейчас.
— Она замечательный человек. Мы все в коллективе очень уважаем Лилию Ивановну. Вот только… — Незнакомец запнулся, но, поймав на себе испуганный взгляд Зинаиды Михайловны, быстро продолжил: — Я хотел сказать, что очень уж она всегда грустная. Какая-то замкнутая… Приглашаем в театр — отказывается. Собираемся компанией — ни за что не идет…
Женщина опустила глаза, легкая тень пробежала по ее лицу:
— У нее такой характер. Думаю, никого не стоит принуждать…
— Что вы, что вы! Да никто и не принуждает. Но ведь она молодая. Вы сами понимаете: жизнь продолжается.
— Это ее личное дело, — тихо произнесла Зинаида Михайловна.
На следующее утро, встретив в институтском коридоре Алексея Деркача, Лилия бросила на него острый, как укол, взгляд:
— Дешевый спектакль!
— Зачем так резко? Я просто хотел познакомиться с вашей мамой… — Он стоял перед ней, будто провинившийся школьник.
— А почему именно с моей мамой? Возьмите в отделе кадров адреса еще двух десятков мам, познакомьтесь со всеми.
— Лилечка!
— Меня зовут Лилия Ивановна.
Прищуренные глаза, плотно сжатые губы. И молчание. То ледяное молчание, которое не предвещает ничего хорошего.
Алексей Деркач был одним из самых талантливых преподавателей в институте. Поначалу его попытки казаться исключительным вызывали у Лилии лишь ироническую усмешку. А поскольку Деркач был человеком самоуверенным и, хоть и старался этого не показывать, очень гордился своими грамотами, благодарностями и прочими знаками отличия, она иногда роняла ему язвительно: «Мы люди простые, а вы, батенька, прямо герой-ура!»
Лилия к тому времени была уже опытным преподавателем, человеком наблюдательным. Она научилась безошибочно оценивать коллег, с которыми работала, хотя никогда не высказывала своего мнения вслух. Ее природная нетерпимость уравновешивалась врожденным чувством справедливости, поэтому она не преувеличивала недостатков Деркача. Она понимала главное: в нем есть искра, стремление мыслить самостоятельно…
Порой ее раздражало, а порой забавляло то особое внимание, которое Деркач ей оказывал. Деликатно, ненавязчиво. Упорен он был лишь в одном — постоянно приглашал ее в театр, в кино…
Когда он в очередной, наверное, в десятый раз, подошел с таким предложением, она долго смотрела на него и наконец сказала:
— Только вместе с Мариной и Олей… И билеты каждый оплачивает сам. — А затем отрезала, словно ножом: — И никаких ухаживаний!
Он покраснел, склонил голову и пробормотал:
— Как скажешь, Лиля.
Она поправила его тоном строгой классной дамы:
— Нужно говорить: как скажете, Лилия Ивановна. — Резко развернулась и ушла.
Деркач еще дважды приходил к Зинаиде Михайловне, взяв с нее честное слово, что она ничего не расскажет Лилии об этих визитах. О их беседах не знал и Кирилл Дмитриевич.
По сути, говорил один Деркач, говорил долго, увлекался и, сам не замечая, возвращался к началу. Зинаида Михайловна в основном молчала. И только провожая его, сдержанно произносила:
— Это ее личное дело. Она взрослый человек. Пусть сама решает.
А потом, оставшись одна, плакала.
Однажды, когда Кирилла Дмитриевича не было дома, она среди какого-то обычного разговора вдруг сказала:
— Лилечка, послушай моего совета: выходи замуж.
Лиля вздрогнула, будто от неожиданного взрыва.
— Мама! Как вы можете такое говорить?..
Они плакали, крепко обнявшись.
— Ты молодая, доченька, а жизнь, она ведь продолжается.
Голос соседки вновь принялся излагать мне свою версию событий. Мне страстно хотелось прихлопнуть ее, как назойливую жирную муху, но чувство такта удержало меня.
— Никто той свадьбы не видел и не слышал. Это я вам точно говорю, потому что если уж я не в курсе, то кто же может знать? Расписались без всяких там платьев и фаты… Потом в ресторане скромненько посидели часок, в тесном кругу. Выпили по бокалу шампанского, поговорили — вот и весь праздник. Разве это свадьба? Все у них не так, как у нормальных людей. Иные сейчас на свадьбах целые состояния собирают, а Лиля уперлась: только цветы принимать. И еще одно условие поставила жениху: чтобы никто не смел кричать «горько»! Так, мол, и знайте: если кто ляпнет — я тут же уйду, да еще и дверью хлопну. Характер, не приведи Господи!
Пархомовы сами уговорили их жить вместе, зачем деньги на съемную квартиру выбрасывать. Жили со стариками, не ссорились. Могу засвидетельствовать. Я ведь по глазам сразу вижу: была в доме размолвка или нет.
Лиля, как и прежде: «Мама, папа…» А вот ее муж обращался по-своему: «Зинаида Михайловна, Кирилл Дмитриевич…» И ему в ответ: «Алексей Петрович…»
Пусть живут как хотят, мне-то что? Я в чужие дела не лезу. Сама не люблю, когда кто-то в мою жизнь нос сует. Какое вообще кому дело? Одно только скажу: когда слышу какую-нибудь неправду, меня прямо трясет от возмущения. Догадываетесь, о чем я? То-то же! Пархониха теперь хвастается не только мнимой дочкой, но и зятем. Слышите, зять! Культурный, интеллигентный. С Лилей хорошо ладит. К старикам внимание проявляет. А какой он им зять? Выдумали себе сказку, а всех нас за дураков держат.
Но послушайте, что дальше-то было. Зинаида Михайловна одной соседке по секрету шепнула. Та — своей подруге еще таинственнее. И пошло-поехало. Прошло два-три месяца, и этот «секрет» уже всем бросался в глаза. Лиля собиралась в декрет.
Прошло положенное время, и родился мальчик. Имя дали Слава. Старуха просто сияет: «Слышали? У нас опять Славик растет. Маленький, родненький…»
Я только фыркнула, а на меня со всех сторон: «Замолчите!», «Как вам не стыдно!», «Разве так можно?»
Вот такая, я вам доложу, публика вокруг собралась. С ними просто с ума сойти можно!
Все началось с жилищного вопроса. Молодые скопили денег, получалось на половину однокомнатной квартиры, и этот Деркач присмотрел вариант в новой строящейся высотке. Светила ипотека с государственной поддержкой для молодых семей.
Пришел он с этой новостью окрыленный, возбужденный: наконец-то свершится! Далековато, конечно, но зато какое счастье — своя отдельная жизнь!
Лиля сказала:
— Никаких ипотек. Давай лучше расширим жилплощадь.
— В каком смысле расширим? — не понял Деркач.
— Неужели не догадываешься? Продадим вот эту, родительскую квартиру, добавим наши накопления и купим одну общую, но побольше!
Сказала она это так, как учительница, которая уже теряет последнее терпение, объясняя несмышленому ученику, что два плюс два будет четыре.
— Зачем же именно общую? — Деркач, казалось, нарочно решил до конца играть роль самого тупого ученика.
— А затем, — глядя куда-то в сторону, продолжила она поучительным тоном, — что мама стала часто прихварывать. Да и независимо от этого, я хочу видеть ее каждый день. И папу тоже… А еще — ты не подумал о малыше? Отдавать его в сад? К чему, когда ему так хорошо с бабушкой и дедушкой? Ты же сам видишь, как они его обожают.
И тут у Деркача вырвалось то, о чем, видимо, он давно размышлял:
— Но в конце концов, они ведь нам чужие люди!
Он и не подозревал, что из ее внезапно потемневших глаз может ударить током такой невероятной силы.
Она даже не посмотрела, как он зажмурился, резко отвернулась к окну и сказала дрожащим, сдавленным от боли голосом:
— Значит, ты вообще ничего не понял. Ровным счетом ничего!
Через два месяца они развелись.
Зинаида Михайловна плакала, умоляла:
— Лилечка, бывают в семьях размолвки, но нельзя же так сразу рубить с плеча. Подумай хорошенько…
Лиля едва слышно произнесла:
— Мама, я уже все обдумала.
Она сильно похудела и осунулась. На ее лице проступили тонкие морщинки — у уголков губ, под глазами.
— Может быть… — Зинаида Михайловна испуганно замолчала, а затем выдохнула: — Может быть, из-за нас? Тогда мы…
— Что вы, мама! — Лиля заставила себя улыбнуться. Наклонилась и поцеловала Зинаиду Михайловну. — Просто я поняла наконец: он для меня чужой человек.
Что она чувствовала теперь, когда прошла сквозь строй осуждающих, удивленных, невыносимо любопытствующих взглядов, когда выдержала всю эту судебную процедуру? Прежде всего — огромное облегчение. К ней вернулась естественность в каждом движении, в каждом вздохе. Теперь она могла, не таясь, тяжело вздохнуть перед сном. Могла подойти к портрету Славы и смотреть на него, пока глаза не заволакивало туманом. Могла просто сидеть, склонив голову, никому не объясняя, что творится у нее на душе. Ей больше не нужно было заставлять себя казаться оживленной и болтливой, когда Деркач восклицал: «А ну-ка, веселей! Посмотри вокруг — уровень оптимизма с каждым днем растет!..» Она снова стала сама собой. Это было не так уж и мало, если трезво взвесить истинные жизненные ценности.
Пришлось перейти в другой институт, вернее, она нашла место только в колледже, сменить привычную обстановку. Но почти сразу же почувствовала, что и это изменение — к лучшему. Новые люди. Никто не оглядывается ей вслед. Никто не шепчется у нее за спиной.
Из моих размышлений меня вновь выдернул голос соседки:
— Ну как вам такая история? Теперь, правда, этим никого не удивишь: сошлись-разошлись… Но почему? Почему, спрашиваю я вас? Что, и здесь одни секреты? Я считаю так: люди имеют полное право знать, почему разбилась чужая семья. Выходит, и я имею такое право. А что я знаю? Ровным счетом ничего. Я всем так и говорю: если уж я ничего не знаю, то можете быть уверены — не знает никто.
Некоторые рассуждают: это их личное дело. Позвольте, но существует же общественная мораль и порядок.
Живут себе. Малыш подрастает. Славный мальчуган, что правда, то правда. Но когда я слышу это слово «внук» — меня просто смех разбирает. Да он же им, как еще моя покойная бабушка говаривала, со всех сторон никто.
Мое дело — сторона. Пусть живут, я им даже добра желаю. А они, как только увидят меня, глаза в сторону отводят. Поздороваюсь — буркнут: «Доброе утро» или «Добрый вечер». И дальше идут. Вот и весь диалог. А может, мне и самой что-нибудь спросить хочется?
Вчера вижу, идет Кирилл Дмитриевич с малышом на прогулку. Старик на пенсию вышел и теперь каждый день куда-нибудь с мальчиком отправляется: то в парк, то в лесок. Идут они, а навстречу — учительница. Кособеева, Людмила Афанасьевна. Заслуженная! Остановилась она и говорит мальчику: «Здравствуй, Славик! Как ты вырос. И вылитый дед! До чего же похож. И глаза, и нос…»
Кирилл Дмитриевич сияет, а я чуть не рассмеялась во весь голос. «Вылитый дед!» Что вы на это скажете?
Подписывайтесь на мой ТГ, чтобы не пропустить свежие рассказы: Пойдем со мной.