— Тридцать два человека, — Лариса медленно сложила список и отложила его в сторону. — Представляешь? Тридцать два родственника откликнулись на поминки. А когда мама болела...
Она замолчала, глядя в окно кухни, где за занавеской виднелась веранда. Там гости деловито расставляли стулья, готовясь к обеду после похорон.
— Ларис, ну не надо об этом сейчас, — тихо сказала Надя, её двоюродная сестра, единственная, кто приезжал в больницу каждые выходные. — Люди пришли проводить Валентину Марковну.
— Проводить? — Лариса усмехнулась. — Нет, Надюш, они пришли посмотреть, что останется. И кому достанется квартира.
Валентина Марковна умерла после долгой болезни. Три года Лариса выхаживала её одна: кормила с ложечки, переворачивала, меняла постельное бельё, водила по врачам. Работу пришлось сменить на менее оплачиваемую, но с гибким графиком.
Родня объявилась сразу после известия о кончине. Первым позвонил дядя Витя, младший брат мамы, который последний раз заходил к ним лет пятнадцать назад.
— Ларочка, держись, родная, — проникновенно говорил он в трубку. — Я завтра же приеду, всё организую, не волнуйся ни о чём.
Приехал действительно на следующий день. С женой, двумя взрослыми сыновьями и невесткой. Сразу расположились в гостиной, словно собирались погостить недельку.
— Что ж ты, Ларис, нас не известила вовремя, — укорял дядя, разваливаясь в любимом кресле покойной. — Мы бы помогли с лечением.
— Я звонила, — спокойно ответила Лариса. — Восемь месяцев назад. Просила помочь с деньгами на обследование. Вы сказали, что у вас у самих трудности.
Дядя Витя нахмурился, но промолчал. Зато его жена, тётя Зина, тут же нашлась:
— Милая, ну мы же не знали, что всё настолько серьёзно! Ты так обтекаемо говорила по телефону.
"Маме нужна операция, стоимость триста тысяч" — это, видимо, считалось обтекаемо.
Потом подтянулись остальные. Племянники со стороны отца, которых Лариса видела последний раз на собственной свадьбе двадцать лет назад. Дальние тётушки, чьи имена она едва помнила. Соседка по лестничной площадке, всегда здоровавшаяся через губу, теперь плакала в платочек и называла Валентину Марковну "подругой сердечной".
Самым показательным оказалось поведение Геннадия — сына маминой сестры, которая умерла ещё десять лет назад. После похорон своей матери он исчез из их жизни, словно растворился. Не звонил на дни рождения, не поздравлял с праздниками.
Теперь же он сидел на веранде, важно обсуждая с остальными "организационные вопросы".
— Валентина Марковна всегда была рачительной хозяйкой, — вещал он, будто читал лекцию. — Наверняка всё продумала заранее.
Лариса понимала, о чём речь. Трёхкомнатная квартира в центре стоила немало. После продажи можно было бы поделить между "наследниками".
— А завещание мама оставила?
Она посмотрела на спрашивающего — Станислава, сына дяди Вити. Парню было около тридцати, одет с иголочки, на запястье поблёскивали дорогие часы. Он приехал на новенькой иномарке, которую с гордостью показывал всем во дворе.
— Оставила, — коротко бросила Лариса и вышла из комнаты.
В коридоре её поймала тётя Люся, сестра отца. Полная женщина с крашеными волосами и звенящими браслетами на руках.
— Ларочка, солнышко, ты уж прости, что мы так редко наведывались, — заговорщически зашептала она, хватая племянницу за локоть. — Но ты же понимаешь, у всех свои заботы. Дети, внуки, работа...
— Конечно, понимаю.
— Вот и умница, — тётя Люся облегчённо вздохнула. — Значит, обид никаких нет?
— Никаких.
— И ты не будешь возражать, если мы тоже... ну, ты понимаешь. Всё-таки родня, а квартира большая. Можно было бы справедливо разделить.
Лариса медленно высвободила руку.
— Тётя Люся, а вы помните, как мама вас попросила посидеть с внучкой? Моей Милой. Ей тогда пять лет было. Маме нужно было в поликлинику на процедуры, а мне — на работу. Вы отказали, сославшись на радикулит.
— Ну... так ведь радикулит у меня действительно был!
— А на танцы в клуб для пенсионеров вы ходили каждый четверг. Я видела фотографии в соцсетях.
Тётя Люся покраснела и быстро ретировалась.
Самым сложным был разговор с дядей Витей. Он подловил Ларису на кухне, когда та нарезала хлеб к поминальному обеду.
— Лар, давай начистоту, — он присел на табуретку, сложив руки на коленях. — Я понимаю, что ты много сил вложила в уход за сестрой. Никто это не отрицает. Но квартира-то большая. Можно продать, разделить деньги между всеми родственниками. По-честному.
— По-честному? — Лариса отложила нож.
— Ну да. Я, например, мог бы помочь внукам на образование. Стасик хочет второе высшее получить. А у Серёжи ипотека висит, кредит давит. Каждая копейка на счету.
— Дядь Вить, а помнишь, как мама тебе деньги одалживала? Когда у тебя самого кредит был. Сто пятьдесят тысяч.
Он дёрнулся.
— Я... я же потом отдал!
— Через семь лет. После трёх судебных заседаний. И то не всю сумму — сто тысяч. Остальное "простил себе" за моральный ущерб от родственницы, которая "посмела подать в суд на брата".
Дядя Витя тяжело поднялся.
— Значит, ты всё помнишь. Всё держишь в голове, считаешь, кто и что. Это же ты маму подговорила!
— Нет, дядя Витя. Это мама меня воспитала. Научила запоминать, кто рядом в трудную минуту, а кто появляется только когда пахнет деньгами.
Поминки прошли в натянутой атмосфере. Родственники ели, переговаривались, с любопытством разглядывали обстановку квартиры. Кто-то украдкой фотографировал комнаты — "на память", конечно же.
После обеда Геннадий поднял тост "за светлую память". Говорил красиво, про доброту души, про семейные ценности, про то, как важно помнить корни. У Ларисы свело скулы от желания расхохотаться.
Этот же Геннадий три года назад, когда мама попросила его помочь добраться до областной больницы на машине, ответил: "Извини, тётя Валя, у меня бензин дорогой, не могу просто так кататься".
Когда гости наконец разошлись, в квартире остались только Лариса, её дочь Мила и Надя.
— Мам, а ты и правда будешь делиться квартирой? — спросила Мила, помогая убирать со стола.
— Нет, солнышко.
— А что ты им скажешь?
— То, что написано в завещании. Бабушка всё мне оставила. Законно и справедливо.
— Они же скандалить начнут!
— Начнут, — согласилась Лариса. — Будут названивать, угрожать судом, рассказывать всем, какая я неблагодарная. Дядя Витя, наверное, объявит бойкот. Тётя Люся станет строчить гневные посты в соцсетях про "бессовестную племянницу".
— И как ты это выдержишь?
Лариса обняла дочь за плечи.
— Знаешь, Милочка, я три года выдерживала бессонные ночи, капельницы, больничные коридоры. Выдерживала мамины крики от боли, её слёзы, её страх. Я продала машину, чтобы оплатить лечение. Брала кредит на лекарства. А рядом была только Надя. Вот она — настоящая родня.
Надя смутилась.
— Ларис, ну что ты...
— Правду говорю. Ты приезжала каждую субботу. Привозила продукты, сидела с мамой, чтобы я могла выспаться хоть пару часов. Читала ей вслух, когда она уже почти не видела. Ты — родная. А те, кто объявился на поминки... они родственники только на словах.
В дверь позвонили. На пороге стоял Станислав с серьёзным лицом.
— Лариса Владимировна, нам надо поговорить. Отец сказал, что вы не планируете делиться наследством. Это неправильно. Мы тоже имеем право...
— На что? — спокойно перебила его Лариса. — На квартиру, в которой ты не был ни разу за три года? На деньги женщины, которую ты не навестил ни разу, когда она умирала?
— Она была моей двоюродной тётей!
— Она была умирающим человеком, который просил о помощи. И получил отказ. От тебя, от твоего отца, от всех, кто сегодня сидел за этим столом и делал скорбные лица.
Станислав сжал кулаки.
— Вы ещё пожалеете. Мы оспорим завещание. Найдём свидетелей, что мама была невменяемой, когда его составляла.
— Попробуйте, — Лариса шагнула ближе. — Только учтите: у меня есть все выписки, все справки, подтверждающие её ясный ум до самого конца. У меня есть свидетели — врачи, медсестры, соседи, которые действительно помогали. А у вас есть только наглость и жадность.
Она закрыла дверь перед его носом.
Мила смотрела на мать с восхищением.
— Ничего себе. Ты прямо как в кино.
— Нет, доченька, — Лариса устало опустилась на диван. — Это жизнь. Настоящая, без прикрас. И главный её урок — родственные связи ничего не значат, если нет человечности.
Надя села рядом, взяла её за руку.
— Знаешь, Валентина Марковна перед смертью сказала мне, что не жалеет ни о чём. Потому что у неё есть ты. Настоящая дочь, которая не предала, не бросила, не отвернулась. И неважно, сколько "родственников" объявится потом.
— Только мы с тобой знаем правду, — тихо добавила Лариса.
За окном вечерело. В квартире стало тихо и спокойно. Впервые за много месяцев Лариса почувствовала облегчение — не от потери, а от завершения. Мама больше не мучилась. А липовые родственники показали своё истинное лицо.
И как ни странно, это было к лучшему. Теперь она точно знала, кто есть кто. И больше не тратила бы время на иллюзии о большой дружной семье, которой никогда не существовало.