Снег за окном падал густыми, тяжелыми хлопьями, укрывая поселок Комарово белым безмолвием. В камине потрескивали березовые поленья, и этот звук удивительно гармонировал с тиканьем старых напольных часов. На столе стояла початая бутылка армянского коньяка и два граненых стакана в серебряных подстаканниках — подарок еще с тех времен, когда такие вещи дарили за запуск спутников или открытие новых месторождений.
Виктор Петрович крутил стакан в узловатых, покрытых пигментными пятнами пальцах. Ему было семьдесят восемь. Его гость, Андрей Сергеевич, кардиолог на пенсии, был чуть моложе, но выглядел бодрее.
— Знаешь, Витя, — нарушил тишину Андрей, — я на днях внуку помогал реферат писать. Тема — «Загадки СССР». И первым делом он меня про твою скважину спросил. Дед, говорит, правда, что они там ад нашли? Что крики грешников записали?
Виктор усмехнулся, но глаза его остались серьезными, даже печальными. Он отпил коньяк, поморщился, словно от зубной боли, и посмотрел на огонь.
— Ад, говоришь… — прохрипел он. — Если бы это был ад, Андрей, мы бы его забетонировали и церковь сверху поставили. Все было куда сложнее. И страшнее, пожалуй. Потому что ад — это мифология, а то, с чем столкнулись мы — это физика. Физика, которую мы не были готовы понять.
— Ты никогда не рассказывал подробностей, — мягко заметил Андрей. — Все отшучивался про газетные утки.
— А кому рассказывать? Журналистам? Им нужны сенсации. Им нужен рогатый черт с вилами. А нам, инженерам СГ-3, нужна была истина. Мы ведь не нефть бурили, Андрюша. Ты же помнишь. Кольская сверхглубокая — это был телескоп. Только смотрел он не вверх, в бесконечность космоса, а внутрь, в прошлое планеты.
Виктор встал, подошел к книжному шкафу и достал старую, потрепанную тетрадь в дермантиновой обложке. Вернулся в кресло, но открывать не стал. Положил руку на обложку, словно успокаивая зверя, спрятанного внутри.
— 1989 год, — начал он, глядя куда-то сквозь стены дачи. — Мы прошли отметку в двенадцать тысяч метров. Двенадцать километров вглубь земной коры. Ты представляешь, что это такое? Там, внизу, давление такое, что гранит становится похож на пластилин. Температура за двести градусов. Бур пляшет, как сумасшедший. Каждый метр — подвиг.
— И тогда появилась та запись? — осторожно спросил Андрей.
— Тогда. Но не так, как пишут в интернете. Мы не спускали туда микрофон, чтобы послушать чертей. Это бред. Мы спустили туда акустический зонд для литосферного профилирования. Нам нужно было понять, как меняется структура пород, как распространяются сейсмические волны. Данные шли в виде графиков, но у нас был прибор, преобразующий колебания в звуковой диапазон. Чтобы оператор мог на слух определить сбои в работе бура. Знаешь, как моторист слушает двигатель?
Виктор замолчал, подбирая слова.
— Сначала был гул. Обычный гул тектонических плит. Скрип земли, которая ворочается во сне. Но на глубине 12 262 метра характер колебаний изменился. Бур вошел в полость. Мы думали — газ, пустота. Но датчики сошли с ума. Частотный диапазон расширился до невероятных пределов. И оператор, молоденький парнишка Лешка, вдруг сорвал наушники и побелел как мел.
— Что он услышал?
— Он сказал: «Там толпа».
Виктор открыл тетрадь. Там были не формулы, а рисунки. Странные, хаотичные линии, напоминающие кардиограмму агонизирующего сердца.
— Я надел наушники сам. Сквозь треск помех, сквозь гудение аппаратуры, я услышал это. Это не были крики боли, Андрей. Это была какофония. Миллионы голосов. Крики, шепот, плач, смех, рычание, пение. Все слилось в один жуткий, непрерывный вой. Газеты потом написали: «Глотка ада». Глупцы.
— Но ведь похоже. Пусть это газетная утка, но ведь ты сам говоришь, что там было нечто из ряда вон выходящее...
Он поднял глаза на друга.
— Ты врач. Ты знаешь, что тело помнит травмы. Шрамы, сросшиеся кости. А земля? Земля — это огромное тело. Камень — это не просто мертвая материя. Кристаллическая решетка минералов — это, по сути, структура памяти. Мы знаем, что кварц используется в часах и электронике для стабилизации частоты. А что, если под колоссальным давлением, в полной темноте и жаре, горные породы работают как гигантская магнитная лента?
Андрей скептически поднял бровь:
— Ты хочешь сказать, что земля записывает звуки?
— Не звуки. Вибрации. Все, что происходит на поверхности, создает вибрацию. Топот стад мамонтов, извержения вулканов, марш римских легионов, взрывы бомб, первый крик ребенка. Все это уходит в землю. Волны затухают, но не исчезают бесследно. Они «впечатываются» в структуру породы, слой за слоем, эпоха за эпохой. Мы пробурили скважину сквозь время. Представь, что мы слушали виниловую пластинку, которая писала всё миллионы лет.
Виктор подался вперед, его голос задрожал.
— На глубине двенадцати километров мы достигли слоев, возраст которых — около трех миллиардов лет. Но странность была в том, что акустический канал, который мы пробили, сработал как воронка. Мы поймали эхо не архейской эры, а суммарный резонанс всей биологической истории Земли. То, что мы слышали — это был «голос» биосферы. Всех, кто когда-либо жил, дышал, страдал и любил на этой планете.
— Это звучит как… — Андрей замялся, — как научная ересь. Или мистика.
— Вернадский писал о ноосфере, сфере разума, окутывающей Землю, — парировал Виктор. — А мы нашли аудиосферу. Мы услышали не ад. Мы услышали нас. Всех нас, живых и мертвых.
Инженер налил себе еще коньяка, но пить не стал.
— Я забрал ту запись. Оригинал. Начальству доложили о техническом сбое, о странных шумах. Проект начали сворачивать не из-за демонов, а потому что у страны кончились деньги, а Союз трещал по швам. Но я годами, уже на пенсии, очищал эту запись на компьютере. Фильтровал шумы бура, убирал статику.
— И что ты выделил?
— Хочешь послушать?
Андрей напрягся. В теплой комнате вдруг стало неуютно.
— А стоит?
— Стоит. Чтобы ты понял, почему я не хожу в церковь, но и не называю себя атеистом.
Виктор достал из ящика стола цифровой диктофон. Старый, потертый. Нажал кнопку.
Сначала раздался шипящий звук, похожий на ветер в трубе. Потом он стал гуще, ниже. В нем появились ритмичные удары — словно гигантское сердце. А затем, сквозь этот фон, пробилось оно.
Это не было страшно в привычном смысле. Это было подавляюще. Звук был плотным, как вода. В нем слышался рев, который мог принадлежать динозавру или лесному пожару. Слышался тонкий, пронзительный звук, похожий на свист ветра в снастях корабля. И голоса. Неразборчивые, на тысячи ладов.
Виктор нажал паузу.
— Я провел спектральный анализ фрагмента на 45-й секунде, — тихо сказал он. — Знаешь, что это?
Андрей покачал головой, завороженный и напуганный.
— По частоте и модуляции это совпадает с плачем новорожденного. И с боевым кличем. И с предсмертным хрипом. Это один и тот же паттерн, Андрей. Эмоциональный пик. Земля запоминает только пиковые состояния. Боль, восторг, ужас, триумф. Серая, скучная жизнь не оставляет следа в камне. Только вспышки. Поэтому это звучит как крик. Не потому что они мучаются. А потому что только в момент наивысшего напряжения жизнь звучит достаточно громко, чтобы записаться в вечность.
Андрей молчал, переваривая услышанное. За окном выла метель, но теперь этот звук казался ему жалким подобием того, что звучало из маленького черного прибора.
— Значит, — медленно произнес врач, — мы не исчезаем?
— Физически — исчезаем. Но вибрация остается. Мы все становимся частью этого хора. Там, внизу, под гранитом и базальтом, нет тишины. Там хранится всё. Каждый твой удачный диагноз, каждая слеза, которую ты скрыл, каждая любовь. Если она была настоящей, сильной — она уже там, на глубине двенадцати километров.
Виктор убрал диктофон.
— Знаешь, почему я на самом деле рад, что скважину закрыли и заварили наглухо?
— Почему?
— Потому что это слишком тяжелое знание для человечества. Мы любим думать, что наши поступки канут в лету. Что можно согрешить, покаяться и забыть. Или прожить жизнь тихо, никого не трогая. А Кольская показала мне, что забыть ничего нельзя. Земля — это не просто камень, летящий вокруг Солнца. Это гигантский фонограф. И игла все еще пишет. Прямо сейчас.
Виктор посмотрел на Андрея пронзительным взглядом.
— Когда мы сидим здесь, пьем коньяк и вспоминаем молодость — это тишина для камня. Но когда ты спасал того мальчика на операционном столе в 95-м, помнишь? Когда у тебя самого чуть сердце не остановилось от напряжения? Вот этот момент записан. Навечно.
Андрей Сергеевич опустил взгляд на свои руки. Руки хирурга, спасшие сотни жизней. Ему вдруг стало легко. Страх перед старостью, перед надвигающейся темнотой небытия отступил.
— Значит, мы бурили не нефть, — задумчиво повторил он слова друга. — Мы бурили память.
— Да, — кивнул Виктор. — И я думаю, мы пока не заслужили права слушать эту пластинку. Рано нам. Мы еще слишком дети.
Он разлил остатки коньяка.
— Давай, Андрюша. За тех, кто звучит. За биосферу.
Они чокнулись. Звон хрусталя был чистым и долгим. Он повис в воздухе и, казалось Виктору, крошечной невидимой волной ушел вниз, сквозь пол, сквозь фундамент, сквозь метры промерзшей земли, туда, где в раскаленной тьме базальтовые пласты хранили историю мира.
За окном бушевала вьюга, но в доме было тепло. Двое стариков сидели молча, слушая, как потрескивают дрова, и каждый думал о том, какой след, какой звук он оставит в этой бесконечной каменной летописи. И впервые за много лет легенда о «Колодце в ад» казалась не страшной сказкой, а обещанием бессмертия. Странного, физического, но все же бессмертия.
Спасибо за внимание! Лайк и подписка — лучшая награда для канала!