Марина стояла у окна, наблюдая, как тяжелые капли октябрьского дождя разбиваются о стекло, превращая мир за пределами квартиры в размытое акварельное пятно. В отражении она видела свое лицо — еще молодое, но с какой-то застывшей, усталой маской в уголках губ. Эта морщинка между бровями появилась не от старости, а от привычки концентрироваться на чужих желаниях.
На кухонном столе, прижатый тяжелой солонкой, лежал список. Список, который напоминал смертный приговор ее личному времени на ближайшие трое суток. Почерк свекрови был каллиграфическим, с острыми, как лезвия, хвостиками у букв. Тамара Петровна всегда писала так, будто выносила приговор.
«Холодец — 3 лотка. Салат „Мимоза“ (слои пропитывать строго домашним майонезом!). Голубцы — 40 штук. Торт „Наполеон“ — коржи печь сегодня, чтобы пропитались».
Это был список дел к семидесятилетию Тамары Петровны. Свекрови, которая за десять лет брака Марины и Игоря так и не выучила, что у Марины аллергия на фундук, и что она терпеть не может, когда в её доме передвигают кастрюли. Марина вспомнила свой первый год замужества. Тогда она искренне хотела понравиться. Она приготовила утку с апельсинами, потратив на это всю свою первую премию. Тамара Петровна тогда лишь поджала губы и заметила: «Экзотика — это для ресторанов, деточка. В приличных семьях подают запеченную курицу с картофелем. Игорь к этому привык». С тех пор «привычки Игоря» стали негласным законом этой квартиры, а Марина — их добровольным исполнителем.
— Марин, ты уже начала? — Голос Игоря донесся из гостиной, прервав её воспоминания.
Он вошел на кухню, шурша спортивной газетой, и чмокнул её в щеку. От него пахло свежим морозным воздухом и беззаботностью. Он положил на стол пакет с чесноком и какими-то мелочами, которые купил по дороге.
— Мама звонила. Волнуется, — продолжил он, не замечая её оцепенения. — Сказала, чтобы ты не забыла про чеснок в баклажанах. Ты же знаешь, папа любит поострее. И еще, она просила, чтобы ты не покупала готовое тесто для «Наполеона». Она сразу почувствует разницу. Говорит, что домашнее — это залог семейного счастья.
Марина медленно повернулась к мужу. Каждое его слово падало в её душу, как тяжелый камень в колодец.
— Игорь, я вчера говорила тебе. У меня в пятницу дедлайн по проекту. Большому проекту. На кону контракт, над которым я работала полгода. Я не смогу провести двое суток у плиты. Физически не смогу.
Игорь замер, недоверчиво улыбаясь, будто она только что неудачно пошутила или заговорила на мертвом языке.
— Марин, ну какой дедлайн? Мы же это сто раз обсуждали. Это же юбилей. Семьдесят лет! Мама пригласила всю родню из Костромы. Тетя Люба приедет, дядя Гена… Ты представляешь, какой будет позор, если они приедут, а на столе — покупная еда? Они же съедят нас заживо. Мама всегда говорит, что стол — это лицо хозяйки. Если на столе пусто или «казенно», значит, в доме нет любви.
— Вот пусть это и будет лицом Тамары Петровны, — тихо, но отчетливо ответила Марина. — Она хозяйка праздника. Она пригласила гостей из Костромы, не посоветовавшись со мной. Почему готовить должна я, если я даже не в списке приглашенных как гость, а скорее как обслуживающий персонал? Знаешь, Игорь, за десять лет я ни разу не сидела за этим столом спокойно. Я либо подаю, либо убираю, либо дорезаю хлеб на кухне под комментарии твоей матери о том, что нож затупился.
В воздухе повисла тяжелая, вязкая пауза. Игорь положил газету на стол, прямо поверх списка продуктов, скрывая каллиграфические требования матери. Его лицо приняло то выражение «семейного дипломата», которое Марина ненавидела больше всего — смесь снисходительности и скрытого раздражения.
— Мы же это обсуждали, — мягко, как ребенку, сказал он. — У мамы давление. Ей нельзя столько стоять на ногах. Она пожилой человек, Марин. А ты молодая, ты все делаешь быстро, у тебя рука легкая. Марин, не начинай, а? Не порть всем праздник. Это просто один вечер. Потерпишь ради мира в семье.
— «Ради мира в семье», — эхом повторила она, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — А где мой мир, Игорь? Ты когда-нибудь задумывался, чего стоил мне твой тридцатый день рождения? Я готовила на двадцать человек с температурой тридцать восемь, а твоя мама весь вечер громко шептала гостям, что мясо получилось «немного суховатым, видимо, передержали в духовке». На крестинах нашего сына я даже не видела, как он улыбался гостям, потому что разносила горячее и следила, чтобы у твоего отца не закончился коньяк. Знаешь, что я поняла сегодня, глядя на этот список?
— Что ты устала? — Игорь попытался обнять её за плечи, но она отстранилась. — Завтра я помогу тебе почистить картошку. Честно.
— Нет, Игорь. Я поняла, что в этом доме мои руки ценятся выше, чем мои чувства. Моя способность лепить голубцы важнее моей карьеры и моего отдыха. Я для вас — функция. Удобный кухонный комбайн с функцией жены.
Игорь вздохнул, закатил глаза и вышел из кухни, бросив на ходу:
— Опять эти феминистические лозунги. Не драматизируй. Я поеду в гипермаркет за основными продуктами. Список забираю. Надеюсь, когда я вернусь, ты остынешь и всё-таки начнешь варить овощи. Мама будет здесь завтра в десять утра, чтобы «помочь советом». Пожалуйста, к её приходу хотя бы заготовки сделай.
Дверь хлопнула, эхо прокатилось по коридору. Марина осталась одна в тишине, нарушаемой только размеренным тиканьем настенных часов. Она посмотрела на свои руки. На указательном пальце белел небольшой шрам — напоминание о прошлом Новом годе, когда она в полуобморочном состоянии от усталости резала ингредиенты для бесконечного оливье.
Внезапно в её голове что-то щелкнуло. Это не был взрыв гнева, скорее — звенящая, холодная ясность. Она подошла к плите, где уже стояла огромная кастрюля, в которой должны были вариться яйца и овощи для «Мимозы». Марина протянула руку и выключила конфорку. Тихий щелчок прозвучал как выстрел стартового пистолета.
Она достала телефон и открыла приложение доставки. Но не из супермаркета. Она нашла свой любимый паназиатский ресторан, мимо которого они с Игорем всегда проходили, потому что он «слишком дорогой и там нет нормальной еды для мамы».
Марина начала методично наполнять корзину. Том-ям с тигровыми креветками — острый, дерзкий, обжигающий. Роллы с опаленным лососем и сливочным сыром. Салат с чукой и густым ореховым соусом. И маленькое, почти невесомое пирожное «Моти» с маракуйей на десерт. Она нажала кнопку «Оформить заказ» и почувствовала, как по телу разливается странное тепло.
Затем она открыла рабочий ноутбук. Её проект. Она посмотрела на финальные графики. Она закончила его еще вчера в два часа ночи, пока Игорь смотрел футбол. Она могла бы сдать его раньше, но привыкла оставлять запас времени. Теперь этот запас принадлежал только ей. Она нажала «Отправить» и закрыла крышку. Пятница была свободна. Суббота — день юбилея — тоже.
Марина прошла в гостиную. На полке в глубине шкафа стояла бутылка дорогого французского вина. Это был подарок её шефа на прошлый день рождения, который она берегла для «особого случая». Игорь тогда сказал: «Давай откроем, когда мама приедет на годовщину», но Марина спрятала бутылку подальше. Сейчас она поняла: случай настал.
Она вернулась на кухню. На чистом листе бумаги, лежавшем рядом с разделочной доской, она написала крупным, размашистым почерком:
«Игорь, продукты в холодильнике. Рецепты у твоей мамы в голове. Удачи с домашним майонезом. Я в отпуске».
Она знала, что последует дальше. Воображение услужливо рисовало картины: Тамара Петровна, хватающаяся за сердце при виде сырого мяса и нечищеной моркови. Игорь, мечущийся между плитой и телефоном. Родственники из Костромы, жующие хлеб в ожидании кулинарных шедевров. Её назовут эгоисткой. «Неблагодарной змеей». Женщиной, которая разрушила семейные узы из-за каприза.
Но Марина, глядя на пустую столешницу, впервые за десять лет чувствовала не вину, а легкость. Она поднялась в спальню, достала свой старый чемодан и начала складывать вещи. Она не собиралась уходить насовсем — по крайней мере, пока. Она просто забронировала номер в небольшом спа-отеле на окраине города на ближайшие два дня. Телефон она планировала оставить включенным только для курьера.
Вечером, когда Игорь вернулся, нагруженный тяжелыми пакетами, из которых торчали хвосты мороженой рыбы и стебли сельдерея, он обнаружил жену в гостиной. Она сидела в нарядном шелковом халате, с бокалом того самого вина и книгой в руках. В квартире не пахло вареной свеклой. В квартире пахло только тишиной.
— Марин, я всё купил! Еле дотащил, — Игорь вытирал пот со лба. — Слушай, там в магазине такая очередь… А почему свет на кухне выключен? Ты что, еще не начинала?
— Я и не собираюсь начинать, Игорь, — спокойно ответила Марина, не отрывая взгляда от книги.
— В смысле? — он замер в дверях. — А как же... продукты? Мама завтра приедет к десяти. К этому времени всё должно быть замариновано и нарезано.
— Мой ужин приедет через пятнадцать минут, — она наконец подняла глаза. В них не было привычной покорности, только ледяное спокойствие. — А твой ужин, и ужин твоей мамы, и голубцы для тети Любы — всё это находится в твоих пакетах. Тебе лучше поторопиться, Игорь. Ты же знаешь, холодец застывает долго. А твоя мама очень расстроится, если её любимый сын не справится с такой «простой задачей», которую он годами считал пустяком.
— Ты с ума сошла? — голос Игоря дрогнул, переходя на высокие ноты. — Ты хочешь опозорить меня перед всей семьей? Это же саботаж!
— Нет, дорогой. Это — делегирование полномочий. Ты сказал, что я «делаю всё быстро». Вот я быстро и решила, что этот уикенд я проведу не у плиты.
В дверь позвонили.
— О, это, кажется, мой Том-ям, — улыбнулась Марина, вставая с кресла. — Кстати, чемодан я уже собрала. Такси до отеля приедет сразу после курьера. Наслаждайся готовкой, милый. Говорят, кулинария очень успокаивает нервы.
Она прошла мимо ошеломленного мужа, чей мир только что рухнул на фоне пакетов с сырой картошкой, и пошла открывать дверь курьеру. Запах имбиря, лемонграсса и свободы заполнил прихожую, окончательно вытесняя из дома дух «семейных традиций» Тамары Петровны.
Утро субботы встретило Марину не грохотом кастрюль и запахом пассерованного лука, а оглушительной, почти хрустальной тишиной гостиничного номера. Огромное окно отеля выходило на засыпающий осенний парк. Марина лежала на белоснежных простынях, чувствуя себя так, словно она только что вышла из многолетней комы. Она потянулась, и впервые за долгое время у неё не заныла поясница от бесконечного стояния у плиты.
Её телефон, предусмотрительно поставленный на беззвучный режим, лежал на тумбочке экраном вниз. Он периодически вибрировал, светясь в полумраке, как раненое насекомое. Шесть пропущенных от Игоря. Три — от свекрови. Четырнадцать сообщений в семейном чате «Семья в сборе». Марина улыбнулась кончиками губ, заказала в номер двойной эспрессо и только тогда решилась открыть сообщения.
«Марина, это не смешно. Где ключи от кладовки с банками?!» — это было первое, в восемь утра.
«Марина, мама приехала. Она в предынфарктном состоянии. Немедленно перезвони!» — десять минут спустя.
«Ты совершаешь огромную ошибку. Семья — это не игрушки», — последнее сообщение от Игоря было наполнено сухим, холодным гневом.
А в это время в их квартире на тринадцатом этаже разворачивался настоящий театр абсурда.
Тамара Петровна, облаченная в свой лучший парадный костюм цвета «пыльной розы», стояла посреди кухни, как полководец на месте проигранного сражения. На столе сиротливо лежали горы нечищеной моркови, мешки с картофелем и огромный кусок говядины, который уже начал слегка подсыхать.
— Игорь, я не верю своим глазам, — произнесла она, картинно прижимая ладонь к груди. — Десять лет я принимала её как родную. Я закрывала глаза на её неумение подшивать занавески. Но это… Это открытый вызов. Это плевок в лицо всей нашей династии! Что скажут люди? Тетя Люба уже в такси из аэропорта! Она едет есть твою любовь к матери, а встретит сырую свеклу?
Игорь, взъерошенный, с красными от бессонной ночи глазами, пытался ножом для хлеба чистить картошку. Получалось плохо — вместе с кожурой уходила добрая половина клубня.
— Мам, ну не начинай. Она просто… у неё стресс на работе. Наверное. Я сейчас что-нибудь придумаю. Может, закажем из ресторана?
Тамара Петровна издала звук, похожий на свист закипающего чайника.
— Заказать?! На мой юбилей? Чтобы Люба потом пять лет рассказывала в Костроме, что у моей невестки руки из черствого хлеба сделаны? Нет. Мы будем готовить сами. Включай плиту. Я буду руководить, а ты — делать. Мы покажем этой… беглянке, что мы и без неё — Семья с большой буквы.
Тем временем Марина, закончив завтрак, спустилась в холл отеля. Ей нужно было выйти на воздух, чтобы окончательно стряхнуть с себя липкое чувство вины, которое десятилетиями вживлялось ей под кожу. Проходя мимо лобби-бара, она внезапно остановилась.
— Марина? Не может быть.
У окна сидел мужчина в строгом сером пальто. Его лицо казалось знакомым, но память Марины, перегруженная рецептами холодца, не сразу выдала имя.
— Артем? — выдохнула она.
Это был её сокурсник, человек, с которым у неё был бурный, но короткий роман на последнем курсе. Он был архитектором, всегда немного странным, мечтательным и абсолютно непохожим на приземленного Игоря. Десять лет назад она выбрала «надежность» и «традиции», которые олицетворял Игорь.
— Ты совсем не изменилась, — Артем встал, и в его взгляде Марина прочитала то, чего не видела от мужа годами: искреннее восхищение её личностью, а не её функциональностью. — Только глаза стали… строже. Что ты здесь делаешь одна в субботу?
— Я… я в отпуске, — Марина присела за его столик. — Маленький личный побег из Шоушенка.
Они разговорились. Артем рассказывал о своих проектах в Европе, о том, как строил мосты в Лиссабоне. Марина слушала его, и внутри неё будто открывались заколоченные окна. Она поймала себя на мысли, что Артем спрашивает о её работе, о её проекте, о том, что она чувствует, в то время как Игорь последний раз интересовался её карьерой только в контексте «хватит ли нам на новый холодильник».
А в квартире на тринадцатом этаже ситуация накалялась. К двум часам дня кухня была похожа на зону бедствия. Игорь умудрился порезаться, Тамара Петровна охрипла от команд, а «Мимоза» получилась похожей на слоеный пирог, по которому проехал грузовик — домашний майонез, который Игорь пытался взбить миксером, расслоился на сомнительные фракции.
— Где эта чертова соль?! — крикнул Игорь, опрокидывая банку с мукой.
— Не смей повышать голос на мать! — ответила Тамара Петровна, чья прическа уже давно потеряла парадный вид. — Если бы ты выбрал в жены нормальную женщину, вроде дочки бухгалтера Ниночки, мы бы сейчас пили чай, а не ковырялись в этом месиве!
В этот момент в дверь позвонили. Это была тетя Люба из Костромы. Она вошла в квартиру с огромным баулом и сразу потянула носом.
— Томочка, дорогая! С юбилеем! А что это у вас… горелым пахнет? И почему именинница в фартуке и в слезах? А где Мариночка? Неужто приболела?
Тамара Петровна открыла рот, чтобы выдать заранее подготовленную ложь о «внезапной командировке», но Игорь, чей предел прочности был официально пройден, опередил её.
— Мариночка, тетя Люба, решила, что её карьера важнее юбилея мамы. Она просто ушла. Оставила нам сырые продукты и уехала развлекаться.
В гостиной отеля Марина посмотрела на часы. Было три часа дня. Время, когда она обычно должна была вносить первый поднос с закусками. Она чувствовала странное покалывание в пальцах. Привычка быть нужной, быть «спасателем» всё еще боролась в ней с желанием быть свободной.
— Знаешь, — сказал Артем, накрывая её ладонь своей. — Я всегда удивлялся, почему ты выбрала ту жизнь. Ты ведь всегда была как ветер. А ветер нельзя запереть в четырех стенах, даже если стены пахнут домашним пирогом. Ты не чувствуешь себя виноватой?
Марина посмотрела на его руку, затем на свой телефон, который снова засветился — звонил отец Игоря, который, видимо, тоже подключился к «осаде».
— Знаешь, Артем, — тихо ответила она. — Самое страшное не то, что я ушла. Самое страшное то, что я не чувствую вины. Я чувствую только… аппетит. Я впервые за десять лет хочу съесть то, что приготовила не я. И я хочу, чтобы этот вечер никогда не заканчивался.
— Тогда пойдем, — Артем поднялся. — Здесь недалеко есть одна галерея, там сегодня закрытый показ. Никаких юбилеев, никаких голубцов. Только свет, пространство и тишина.
Марина встала. Она знала, что этот шаг — уже не просто «выходной в отеле». Это был переход границы. Она заблокировала номер свекрови и мужа.
В квартире Игоря в этот момент раздался звон — это упало и разбилось любимое блюдо Тамары Петровны, на которое Игорь пытался выложить кособокий торт.
— Это всё она! — закричала свекровь, указывая на осколки. — Это её дурной глаз! Она специально всё это подстроила!
Праздник официально превратился в поминки по семейному благополучию. А Марина, идя по осеннему парку рядом с человеком из своего прошлого, впервые за долгое время дышала полной грудью, не боясь, что её дыхание может кому-то помешать.
Однако она еще не знала, что Игорь, доведенный до исступления советами матери и насмешками тети Любы, решил не сдаваться. Он вспомнил, что у них есть общая подписка на семейную геолокацию, которую Марина забыла отключить. И он уже вызывал такси к дверям отеля, сжимая в руках не цветы, а ключи от машины, твердо намереваясь вернуть свою «функцию» на место.
Холл отеля встретил Марину и Артема мягким светом и приглушенной джазовой музыкой. Они как раз возвращались из галереи, обсуждая странные, но захватывающие полотна современных художников. Марина смеялась — искренне, открыто, чувствуя, как с плеч спадает невидимый свинцовый панцирь. Но стоило автоматическим дверям разъехаться, как смех застрял у неё в горле.
В центре вестибюля, на фоне минималистичного декора, стояла монументальная фигура в пальто цвета «пыльной розы». Тамара Петровна выглядела так, будто она только что лично пережила извержение вулкана: шляпка съехала набок, на лацкане виднелось крошечное пятно от того самого неудавшегося майонеза, а в руках она сжимала сумочку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Рядом, с видом побитого пса, который внезапно вспомнил о праве на укус, стоял Игорь.
— Вот она! — голос Тамары Петровны разрезал уютную тишину холла, заставив портье вздрогнуть. — Вот наша «героиня рабочего фронта»! Пока мать пьет корвалол, а отец краснеет перед гостями, она прогуливается под ручку с… с кем это, позволь спросить?!
Игорь сделал шаг вперед. Его взгляд метался от Марины к Артему. В глазах мужа читалась не столько ревность, сколько глубокое, искреннее недоумение: как его удобная, предсказуемая Марина могла оказаться здесь, в этом дорогом интерьере, с этим мужчиной, и — что самое возмутительное — с таким счастливым выражением лица?
— Марина, — голос Игоря дрожал. — Ты перешла все границы. Ладно — обед, ладно — юбилей. Но это? Кто это такой? Ты ради этого устроила весь этот цирк? Чтобы встретиться с каким-то… художником?
Марина не отпустила руку Артема. Напротив, она выпрямила спину.
— Это Артем, мой старый друг. Но это не имеет значения, Игорь. Важно не то, с кем я здесь, а то, почему меня нет там.
— «Почему?!» — Тамара Петровна почти перешла на ультразвук. — Я тебе скажу почему! Потому что ты — эгоистка, не знающая цены семейным узам. Я приехала, чтобы забрать тебя. Собирай вещи. Там в коридоре тетя Люба ждет голубцы. Мы сказали, что ты была в больнице, тебе стало плохо. Ты сейчас вернешься, наденешь фартук и исправишь всё, что мы… что произошло на кухне. Мы тебя простим. Ради Игоря.
Марина посмотрела на свекровь. Впервые за десять лет она видела перед собой не грозного матриарха, а просто уставшую, испуганную женщину, чей единственный способ контроля над миром заключался в том, чтобы заставлять других готовить ей еду.
— Нет, Тамара Петровна, — тихо ответила Марина. — Я больше не буду ничего исправлять. И в больнице я не была. Я была в отпуске. Коротком, но достаточном, чтобы понять: я больше не вернусь на вашу кухню. Ни в фартуке, ни без него.
— Что ты несешь? — Игорь схватил её за локоть. — Марин, хватит. Поиграли в независимость и будет. Ты посмотри на маму, у неё же юбилей испорчен! Ты понимаешь, что ты рушишь наш брак из-за кастрюли с мясом?
Марина аккуратно, но твердо высвободила руку.
— Я рушу не брак, Игорь. Я рушу контракт, который я никогда не подписывала. Контракт, по которому я должна была забыть о своих интересах, о своей карьере и о своем достоинстве ради того, чтобы твоя мама могла хвастаться перед родственниками моими кулинарными талантами. Ты даже не спросил, как прошел мой проект. Ты даже не заметил, что я не ем фундук, который ты купил для торта.
— Но мы же семья… — растерянно пробормотал Игорь.
— Семья — это когда друг друга берегут, — подал голос Артем, до этого хранивший молчание. — А когда одного используют для обслуживания комфорта других — это называется иначе.
— Ты вообще молчи! — рявкнул Игорь, наступая на него.
— Хватит! — Марина встала между ними. — Игорь, уходи. Уходите оба. Празднуйте свой юбилей. В пакетах есть всё необходимое. Если вы действительно «семья», вы справитесь и без меня. А если весь ваш союз держится только на моем умении варить борщ — значит, союза никогда и не было.
Тамара Петровна внезапно осела на кожаный диван в лобби. Её боевой задор угас.
— Значит, так, да? — прошептала она. — Значит, голубцов не будет?
Марина посмотрела на неё с неожиданным сочувствием.
— Голубцов не будет, Тамара Петровна. По крайней мере, моих. Закажите доставку. Говорят, это очень освобождает время для того, чтобы просто поговорить друг с другом.
Игорь стоял, глядя на жену так, будто видел её впервые. Он ждал слез, оправданий, привычного «извини, я сорвалась». Но перед ним была женщина, которая больше не нуждалась в его одобрении.
— Пойдем, мам, — глухо сказал Игорь, помогая матери подняться. — Нас люди ждут.
Они ушли. Автоматические двери закрылись за ними, отсекая холодный октябрьский воздух и шлейф десятилетнего разочарования.
Марина стояла неподвижно несколько минут. Артем подошел сзади, не касаясь её, давая ей возможность прочувствовать этот момент до конца.
— Ты в порядке? — спросил он.
— Знаешь, — Марина обернулась, и в её глазах блестели слезы, но это были слезы облегчения. — Я сейчас подумала о том, что тетя Люба из Костромы наверняка очень голодная. И мне её ничуть не жалко. Это странно, да?
— Это нормально, — улыбнулся он. — Это называется «свобода выбора». Что будем делать дальше?
Марина посмотрела на свой телефон. Там висело уведомление о зачислении крупного гонорара за тот самый проект.
— Дальше? Дальше я закажу самый большой десерт в этом отеле. С двойным шоколадом и — обязательно — без фундука. А завтра… завтра я начну искать новую квартиру. С очень маленькой кухней, Артем. С такой маленькой, чтобы там помещалась только одна чашка кофе и я.
Она пошла к лифту, и её походка была легкой. В эту ночь в городе праздновали юбилей, о котором еще долго будут вспоминать в Костроме как о «великом позоре». Но в одном маленьком номере отеля праздновали нечто гораздо более важное — рождение человека, который наконец-то научился говорить «нет».
Марина нажала кнопку этажа. Двери закрылись. Впереди была целая жизнь, в которой она больше не была просто «функцией». Она была собой. И на вкус эта жизнь была куда лучше любого самого идеального «Наполеона».
Через три месяца Марина получила документы о разводе. Игорь так и не понял, что произошло, продолжая утверждать, что его жена «просто свихнулась на почве работы». Тамара Петровна нашла себе новую помощницу по хозяйству, но та почему-то постоянно пересаливала суп.
Марина же сидела в своей новой студии с панорамными окнами. На столе дымился заказанный ужин. Она открыла ноутбук, чтобы начать новый проект, и на секунду замерла, глядя на свои руки. Шрам на указательном пальце почти затянулся. Она больше не спешила. Она больше не боялась не успеть к чужому столу. Она наконец-то была дома.
