Зимняя тайга не терпит суеты. Здесь каждый звук — как выстрел.
Я, охотник с двадцатилетним стажем, лежал в засидке у Соленого ручья уже третий час. Ноги в унтах затекли, мороз пробирался под тулуп, но я не шевелился.
Я ждал Зверя.
Огромный волк-одиночка повадился ходить к зимовью. Хитрый, наглый. Он не боялся запаха железа и дыма. Он воровал припасы, драл собак, но в капкан не шел.
Сегодня я его перехитрил. Я выложил приваду — кусок оленины — и ждал.
Луна светила ярко, как прожектор. Тени от елей лежали на снегу черными крестами.
Вдруг — движение.
Беззвучно, как тень, на поляну выскользнул Он.
Огромный. В холке — почти с теленка. Шерсть серебрится в лунном свете.
Он остановился, поднял морду, принюхиваясь.
Я плавно, на выдохе, потянул спуск «Тигра».
Перекрестье прицела легло точно под лопатку.
БАХ!
Выстрел разорвал тишину.
Волк подпрыгнул, крутанулся на месте, грызнул себя за бок (верный признак тяжелого ранения) и рванул в чащу.
— Не уйдешь, — прошептал я.
Кровь на снегу была яркой, почти черной в свете луны. Много крови. Легкое пробито. Далеко не уйдет.
Я встал на лыжи и пошел по кровавому следу.
След петлял меж кедров, уходил в овраг.
Через километр я заметил странность.
Следы лап начали меняться.
Они становились длиннее. Пальцы — тоньше. Когти исчезали.
Еще через сто метров волчий след исчез.
На снегу отпечатывались босые человеческие ноги.
Узкие. Женские.
И кровь. Много крови.
Сердце у меня упало.
Я рванул вперед, ломая ветки.
В низине, у поваленной сосны, я увидел тело.
В разорванной, окровавленной ночнушке, скорчившись на снегу, лежала моя жена, Надя.
Она должна была быть дома, в поселке, за сорок километров отсюда.
— Надя! — я подлетел к ней, упал на колени.
Она была жива. Дышала тяжело, с хрипом.
Руками зажимала рану под ребрами.
— Егор... — прошептала она, глядя на меня огромными, блестящими глазами. — Больно... Я тебя искала... Заблудилась...
Я не стал задавать вопросов. Мозг отключился. Остались инстинкты: спасти.
Я перевязал рану своим шарфом. Взвалил её на себя. Она была на удивление легкой, почти невесомой.
Дотащил до зимовья, уложил на нары.
Затопил печь.
Рана была страшной. Пуля прошла навылет, но задела что-то важное. Кровь не останавливалась.
— Потерпи, родная, сейчас зашью, — руки у меня тряслись, пока я калил иголку над лампой. — Как же ты в одной рубашке-то? В минус тридцать?
Она не отвечала. Она смотрела на меня.
И в этом взгляде было что-то... неподвижное.
Она не плакала. Не стонала.
Она следила за каждым моим движением.
Я начал шить.
Кожа у неё была странной. Плотной, жесткой, иголка входила с трудом, как в сыромятную кожу.
Надя даже не дернулась.
— Тебе не больно? — спросил я, вытирая пот со лба.
— Есть хочу, — вдруг сказала она.
Голос был низким. Хриплым. Не её голос.
— Сейчас, сейчас кашу сварю...
— Мяса, — перебила она. — Дай мяса. Того, что на улице.
Она имела в виду приваду. Сырую оленину.
Мне стало жутко.
Но кровопотеря, шок... Может, бредит?
Я отрезал кусок мороженого мяса, принес. Думал, бульон варить буду.
Она выхватила кусок у меня из рук.
И впилась в него зубами.
Я отшатнулся.
Она ела жадно, рывками, отрывая куски плоти, почти не жуя. Кровь текла по подбородку, смешиваясь с грязью.
Это было не человеческое поведение.
В углу зимовья заскулила моя лайка, Алтай. Пес забился под лавку и дрожал, не сводя глаз с хозяйки. Он не узнавал её. Или наоборот — узнал слишком хорошо.
— Надя? — тихо позвал я.
Она подняла голову.
В свете керосинки я увидел её глаза.
Зрачки.
Они не были круглыми. При резком свете лампы они сузились, но не в точки.
Они сузились в вертикальные щели.
И радужка полыхнула зеленым фосфором.
Точно так же, как час назад в прицеле.
— Вкусно, Егор, — сказала она, облизываясь. Язык у неё был длинным, слишком красным. — Хорошо попал. Прямо под сердце. Жжется только.
Она провела рукой по свежему шву на боку.
И улыбнулась.
Улыбка была слишком широкой. Губы растянулись почти до ушей, обнажая зубы.
Зубы были белыми, крепкими. Но клыки... клыки были чуть длиннее, чем у человека.
Я медленно попятился к двери, где стоял карабин.
— Ты не Надя, — прошептал я.
Она рассмеялась. Звук был похож на лай.
— Надя твоя дома спит. В теплой постели. Ей сон снится, как волк её за бок укусил. Проснется — поболит и пройдет. А я... я теперь здесь буду.
Она свесила ноги с нар.
Рана на её боку, которую я только что зашил, затягивалась на глазах. Нитки лопались, выталкиваемые регенерирующей плотью.
— Ты убил тело, охотник. Но ты принес дух в дом. Ты сам меня пригласил. Сам на руках внес. Сам кровью накормил.
Она встала.
Тень на стене за ней была не женской. Тень была горбатой, с острыми ушами и вздыбленной холкой.
Алтай под лавкой завыл и обмочился.
— Не бойся, — она шагнула ко мне. — Я хорошей женой буду. Добычливой. Мы с тобой теперь одной стаей станем.
Я схватил карабин.
Но я не мог выстрелить.
Передо мной стояла моя жена. С лицом, которое я целовал тысячу раз.
Она подошла вплотную. От неё пахло не духами. Пахло сырой землей, кровью и зверем.
Она положила руку мне на грудь. Ногти царапнули кожу через свитер.
— Убери железо, Егор. Охота кончилась.
Я не вернулся в поселок.
Я живу в зимовье.
Надя (или то, что носит её лицо) живет со мной. Она не мерзнет. Она уходит в лес по ночам и возвращается под утро, сытая, с кровью на губах.
Она приносит добычу. Зайцев, лис... иногда просто куски мяса.
Я не спрашиваю, чье это мясо.
Я готовлю ей еду. Я сплю с ней, стараясь не замечать, как жесткая шерсть проступает на её спине во сне.
В поселке думают, что я пропал.
А я просто охраняю.
Я знаю: если я уйду или умру — она пойдет в поселок. К настоящей Наде.
Двум хозяйкам в одной жизни тесно.
Поэтому я сижу здесь. И каждый раз, когда она смотрит на меня желтыми волчьими глазами, я глажу карабин.
Жду, когда она ошибется.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #мистика #тайга #охота