— Мам, конечно! Приезжайте, будем только рады! Лариску с Алексеем тоже зовите, пусть с детьми приезжают!
Мила замерла у раковины с тарелкой в руке. Голос Миши звучал так радостно, так беззаботно, будто он не обещал ей всего три дня назад, что Рождество они проведут вдвоем. Будто не клялся, что больше не будет приглашать родню на каждый праздник.
Она медленно опустила тарелку. Повернулась. Миша сидел на диване, откинувшись на спинку, и болтал ногой. Довольный. Расслабленный.
— Да-да, мам, конечно приготовим. Мила у меня хозяйка отличная, накроет так, что пальчики оближете!
Пальчики оближете. Мила сжала кулаки. Две недели назад его мать сказала, что ее салат оливье пересолен. Месяц назад — что котлеты суховаты. На день рождения Миши в сентябре Раиса Петровна вообще принесла с собой кастрюлю борща, потому что "Милочка еще не научилась готовить, как надо".
— Миш, — она подошла ближе. — Мы же договорились.
Он махнул рукой. Подожди, мол.
— Конечно, мам, индейку можете привезти. У нас духовка большая, все влезет!
Индейку. Значит, планируют основательно. Надолго. Мила представила, как Раиса Петровна будет стоять у плиты в ее кухне, командовать, переставлять кастрюли, морщиться от "беспорядка". Как Лариса будет ходить по квартире, оценивающе разглядывая мебель, и снова заведет разговор о том, что у них-то ремонт свежее.
— Миш! — голос у нее сорвался.
Он поднял на нее раздраженный взгляд.
— Мам, перезвоню, ладно? Да, конечно. Целую.
Он положил телефон на диван и улыбнулся Миле. Так просто. Так легко. Будто ничего не произошло.
— Чего ты кричишь?
— Даже не думай, — Мила чувствовала, как внутри все кипит. — Даже не думай приглашать свою родню еще и на Рождество!
Улыбка сползла с его лица.
— Миль, это моя мать. Она сама позвонила, спросила...
— Спросила — не значит пригласила! — Мила шагнула к нему. — Мы три дня назад с тобой говорили. Три дня! Ты обещал!
— Я не обещал, — он встал с дивана, стал выше, тяжелее. — Я сказал, что подумаю.
— Подумаешь? — она чуть не задохнулась от возмущения. — Ты сказал: "Солнце, конечно, давай проведем Рождество вдвоем". Я помню каждое слово!
— Ну я и подумал, — Миша развел руками. — И решил, что мама обидится, если мы ее не пригласим. Это же праздник. Рождество. Надо быть с роднёй.
— С роднёй, — повторила Мила медленно. — Ясно.
Она развернулась и пошла в спальню. Миша пошел за ней.
— Куда ты?
— От тебя, — она распахнула шкаф, достала сумку.
— Что? — он застыл в дверях. — Ты что, серьезно?
— Абсолютно, — Мила начала выкладывать на кровать одежду. — Два года, Миш. Два года я терплю твою родню на каждом празднике.
— Миль, ну хватит драму разводить!
— Драму? — она обернулась к нему. — Новый год — твоя мать с сестрой. Восьмое марта — они же. Твой день рождения — понятно, кто. А мой день рождения? Помнишь?
Миша молчал. Конечно, помнил. Мила собиралась отметить с ним вдвоем. Купила продуктов, приготовила ужин. Надела новое платье. А в семь вечера позвонила Раиса Петровна и сообщила, что едет с тортом и подарком. Приехала вместе с Ларисой. И остались до полуночи.
— Это было в апреле, — тихо сказал Миша. — Уже январь.
— И что изменилось? — Мила сложила свитер в сумку. — На годовщину нашей свадьбы они тоже приехали. Без приглашения. Раиса Петровна сказала, что не может пропустить такой важный день. А потом весь вечер рассказывала, какая была красивая ее свадьба. И как жаль, что у нас было так скромно.
— Мама не со зла...
— Не со зла, — перебила его Мила. — Конечно. Она никогда не со зла. Когда говорит, что мой суп жидковат — не со зла. Когда спрашивает, почему у меня до сих пор нет детей — тоже не со зла. Когда ваша Лариса ходит по нашей квартире и вздыхает, что у них ламинат получше — все не со зла!
— Мила, прекрати!
— Нет! — она бросила в сумку косметичку. — Не прекращу. Хватит. Устала я. Работаю целый день. Прихожу домой — готовлю, стираю, убираю. А потом еще и твоих родственников принимай каждые выходные!
— Каждые выходные — это преувеличение.
— Да? — Мила обернулась к нему. — Давай посчитаем. В октябре они приезжали три раза. В ноябре — четыре. На прошлых выходных твоя мать звонила и плакала, что мы ее забыли. Хотя всего неделю назад у нас ужинала!
Миша молчал. Он стоял посреди спальни, большой, растерянный, и смотрел, как жена собирает вещи.
— Куда ты пойдешь? — наконец спросил он.
— Сниму комнату. Квартиру. Что-нибудь найду.
— У тебя же нет денег.
— Есть, — Мила достала из шкафа джинсы. — У меня наша с бабушкой квартира. Помнишь? Сдается за тридцать пять тысяч. Плюс моя зарплата — шестьдесят. Вполне хватит.
Она видела, как Миша переваривает эту информацию. Он думал, что деньги от квартиры уходят на общие расходы. А Мила откладывала. Каждый месяц. На всякий случай.
Вот этот случай и настал.
— Мила, я не понимаю, — голос у него стал мягче. — Ну приедет мама на Рождество. Один раз. Ну проведем с ней день. Это же не страшно?
— Один раз, — повторила Мила. — Как всегда один раз. А потом на Старый Новый год. А потом на Крещение. А потом просто так, в субботу, потому что Раиса Петровна соскучилась.
— Ты преувеличиваешь!
— Нет, — она закрыла сумку на молнию. — Не преувеличиваю. Я просто вижу, как все будет. Приедут они вечером двадцать четвертого. Раиса Петровна сразу на кухню. Начнет расставлять продукты, указывать, как что готовить. Лариса с Алексеем расположатся на нашем диване. Дети начнут носиться по квартире. А я буду улыбаться и делать вид, что мне приятно.
— Мила...
— И вечером двадцать пятого, когда они наконец уедут, Раиса Петровна на пороге скажет: "Милочка, в следующий раз картошку чуть меньше соли, а то суховата". А Лариса добавит: "И вообще, вы бы обои переклеили, а то у вас тут совсем старо".
Миша не ответил. Потому что именно так и было на восьмое марта. И на его день рождения. И на годовщину.
— Я устала, — Мила подняла сумку. — Устала быть плохой невесткой. Плохой хозяйкой. Плохой женой.
— Ты не плохая!
— Для твоей матери — плохая. Всегда буду плохой. И ты ничего не делаешь, чтобы это изменить.
— Что я должен делать? — он повысил голос. — Поссориться с матерью?
— Защитить меня, — просто сказала Мила. — Хоть раз. Когда твоя мать в прошлый раз сказала, что мои котлеты жесткие, ты просто кивнул. Когда Лариса спросила, почему у нас нет детей, ты промолчал. Когда они приехали на мой день рождения без приглашения, ты обрадовался.
— Я думал, тебе будет приятно!
— Приятно? — Мила покачала головой. — Миш, я неделю готовилась. Хотела романтический ужин. Вдвоем. Первый раз за год — вдвоем. А получился обычный семейный вечер с твоей родней.
Она подошла к двери. Миша загородил проход.
— Не уходи. Пожалуйста.
— Отойди.
— Мила, я исправлюсь. Позвоню маме прямо сейчас, скажу, что на Рождество не надо приезжать.
— Не надо, — Мила посмотрела ему в глаза. — Поздно. Ты уже пригласил. Теперь если откажешь, она будет рыдать в трубку. А потом приедет вне плана, чтобы "поговорить", что случилось. И это будет моя вина.
— Не будет!
— Будет. Как всегда. Я — плохая жена, которая отбивает сына от матери.
Миша опустил руки.
— Так что мне делать? — он выглядел растерянным. — Я люблю тебя. И маму люблю. Что не так?
— То, что ты каждый раз выбираешь ее, — Мила обошла его. — Каждый раз, Миш. И я приняла решение выбрать себя.
Она вышла из спальни. Миша не пошел за ней. Она надела куртку, сапоги. Телефон завибрировал в кармане. Проигнорировала. Взяла ключи.
Дверь открылась легко. Мила вышла на лестничную площадку и только тогда обернулась. Миша стоял в проеме, такой знакомый, родной. И такой чужой одновременно.
— Если передумаешь... — начал он.
— Не передумаю, — перебила Мила.
Она спустилась по лестнице, вышла на улицу. Декабрьский вечер был морозным, снег скрипел под ногами. Мила достала телефон. Открыла приложение с объявлениями об аренде жилья.
Первый шаг сделан. Страшно. Но почему-то легко.
***
Комната нашлась быстрее, чем Мила ожидала. Хозяйка — пожилая женщина Вера Ильинична — сдавала небольшую комнату в трехкомнатной квартире недалеко от метро.
— Проходи, дочка, — она открыла дверь и сразу заметила сумку. — С мужем поругалась?
Мила кивнула. Врать не хотелось.
— Разошлись.
— Понятно, — Вера Ильинична провела ее в комнату. — Мебель простая, зато чисто. Горячая вода всегда есть. Первую неделю живи без предоплаты, потом решим.
— Спасибо.
Мила поставила сумку на пол и огляделась. Узкая кровать, шкаф, маленький столик у окна. Чисто. Уютно. Чужое.
Когда Вера Ильинична вышла, Мила села на кровать. Телефон разрывался от сообщений. Миша писал одно за другим:
"Миль, вернись"
"Я все исправлю"
"Позвонил маме, сказал, что на Рождество мы не можем их принять"
"Она расстроилась, но я настоял"
"Миль, напиши хоть что-нибудь"
Мила читала и чувствовала пустоту. Он позвонил матери. Настоял. Хорошо. Но почему только сейчас? Почему только когда она ушла?
Она не ответила на сообщения. Положила телефон экраном вниз. Легла на чужую кровать и уставилась в потолок.
Впервые за два года она была одна. Совсем одна. И это ощущение одновременно пугало и освобождало.
***
Утро началось со звонка Ларисы. Мила проснулась от настойчивой вибрации телефона. Взяла трубку не глядя.
— Алло?
— Мила, ты что творишь?! — голос Ларисы звенел от возмущения. — Мама рыдает! Миша говорит, что ты от него ушла!
Мила села на кровати. За окном был серый декабрьский день.
— Ушла, — коротко ответила она.
— Как ушла?! Ты понимаешь, что разрушаешь семью?! Из-за какого-то праздника устроила скандал!
— Лариса...
— Нет, ты послушай! — та не давала вставить слово. — Миша мой брат. Я не могу молчать, когда его бросают! А ты что? Просто собрала вещи и ушла? Не стыдно?!
Мила молчала. Считала до десяти. До двадцати.
— Мама вчера не спала всю ночь, — продолжала Лариса. — Плакала. Говорила, что во всем виновата. Что слишком часто приезжала, раз ты так возмутилась. Ей теперь кажется, что она плохая свекровь!
— Лариса, — Мила перебила ее спокойным голосом. — Послушай меня внимательно. Два года я терпела. Два года готовила, убирала, улыбалась, когда твоя мать говорила, что я плохая хозяйка.
— Она никогда такого не говорила!
— Говорила. На восьмое марта — про салат. На день рождения Миши — про котлеты. В октябре — про то, что у меня пыль на подоконнике. Помнишь? Или ты была слишком занята, рассматривая нашу мебель и сравнивая с вашей?
Лариса замолчала. На секунду.
— Мила, мама просто хочет помочь...
— Не надо мне помогать! — голос у Милы сорвался. — Не надо приезжать каждую неделю! Не надо указывать, как мне готовить в моей кухне! Не надо спрашивать, почему у меня нет детей! Понимаешь?!
— Ты эгоистка, — холодно сказала Лариса. — Думаешь только о себе.
— Да, — Мила вдруг почувствовала облегчение. — Эгоистка. Потому что два года думала о всех, кроме себя. Хватит.
— Миша хороший муж...
— Миша прекрасный сын, — перебила Мила. — Прекрасный брат. Но муж... Он каждый раз выбирал вас. Каждый раз, когда вставал выбор между мной и вашей семьей, он выбирал вас. И мне надоело быть на последнем месте.
— Тогда оставайся одна! — выкрикнула Лариса. — Уж лучше одной, чем разрушать чужую семью!
— Я не разрушала, — тихо сказала Мила. — Я просто ушла из того места, где мне плохо. Всего-то.
Она положила трубку. Заблокировала номер Ларисы. Потом номер Раисы Петровны. Чтобы не было соблазна ответить.
Телефон лежал на столе, черный и молчаливый. Мила встала, подошла к окну. На улице падал мокрый снег. Люди спешили по своим делам, кутаясь в куртки.
Она сняла комнату. Ушла от мужа. Впервые за два года сделала то, что хотела сама.
Страшно было. Очень. Но почему-то еще и радостно.
***
Рождество Мила встретила одна. Вера Ильинична уехала к дочери еще двадцать третьего, оставив номер телефона и наказав звонить, если что.
Мила проснулась поздно, часов в одиннадцать. Приготовила себе простой завтрак — яичницу и тосты. Села у окна. За стеклом падал снег, густой и спокойный.
Телефон молчал. Миша не писал уже два дня. Видимо, понял, что она не ответит.
Мила подумала, что сейчас, если бы она была дома, уже стояла бы у плиты. Резала салаты, готовила горячее. Переживала, чтобы все было идеально. Чтобы Раиса Петровна не нашла, к чему придраться.
А сейчас она сидела в чужой комнате, ела яичницу и чувствовала покой. Странно. Она думала, будет тяжело. Одиноко. А ей было хорошо.
Днем Мила оделась и вышла погулять. Город был праздничным — гирлянды на улицах, нарядные витрины, счастливые лица прохожих. Она зашла в кафе, заказала себе горячий шоколад. Села у окна, смотрела на снег.
Никто не звонил. Никто не писал. Никто не требовал, не критиковал, не оценивал.
Свобода оказалась тихой.
Вечером Мила вернулась в комнату. Достала ноутбук. Открыла файл, куда записывала все доходы и расходы. Посчитала.
Тридцать пять тысяч с квартиры. Шестьдесят тысяч зарплата. Вычла аренду комнаты — пятнадцать тысяч. Еду — двадцать. Проезд, одежду, всякую мелочь. Оставалось около сорока тысяч свободных.
Она могла снять квартиру. Однокомнатную. Или студию. Могла жить одна. Комфортно жить.
Могла не возвращаться к Мише.
Эта мысль не пугала. Совсем не пугала.
Мила закрыла ноутбук. Легла на кровать. Уставилась в потолок.
Два года назад она вышла замуж за Мишу, потому что любила его. Он был добрым, заботливым. Работящим. Они встречались год, и все было хорошо. Его мать приезжала редко, только на дни рождения. Лариса жила своей жизнью.
А потом они поженились. И что-то изменилось.
Раиса Петровна начала звонить каждый день. Спрашивала, что Мила готовит на ужин. Советовала рецепты. Потом начала приезжать — просто так, в выходные. "Навещу вас, детки, скучаю". Лариса подтянулась следом. С детьми, с мужем, с советами, как обустроить квартиру.
Миша был рад. Говорил: "Как хорошо, что они к нам часто ходят". Не замечал, как Мила напрягается. Как старается угодить. Как устает.
Первый год она молчала. Думала, что привыкнет. Что это нормально — большая, дружная семья.
Второй год начала говорить. Мягко, осторожно. "Миш, может, этот праздник отметим вдвоем?" Он соглашался. А потом звонила мать, и все планы рушились.
И вот теперь она лежала в чужой комнате, в чужой квартире, и впервые за два года чувствовала себя собой.
Телефон завибрировал. Сообщение от Миши:
"Миль, ты как? Где ты? Мама уехала обратно, расстроенная. Я один. Давай поговорим?"
Мила прочитала. Не ответила. Положила телефон обратно.
Завтра. Завтра она подумает, что ответить. Или не ответит вообще.
***
Через два дня Миша снова написал. Потом позвонил. Мила не брала трубку. Он оставил голосовое:
"Миль, пожалуйста, давай встретимся. Поговорим. Я все понял. Правда. Хочу все исправить".
Она слушала его голос — усталый, виноватый — и ничего не чувствовала. Ни злости, ни обиды. Просто пустоту.
Наконец она написала:
"Хорошо. Встретимся. Но не дома. В кафе на Тверской, возле метро. Завтра в шесть вечера".
Ответ пришел мгновенно:
"Приду. Спасибо".
Мила убрала телефон. Завтра она увидит мужа. Поговорят. И она решит — возвращаться или нет.
Но уже сейчас, сидя в маленькой комнате у Веры Ильиничны, Мила знала ответ.
***
Миша пришел раньше. Сидел за столиком у окна, нервно вертел в руках салфетку. Когда увидел Милу, вскочил.
— Привет.
— Привет, — она села напротив.
Он выглядел неважно. Не брился дня три, круги под глазами, мятая куртка. Мила поймала себя на том, что раньше бы сразу забеспокоилась. Спросила, что случилось, нормально ли он ест, высыпается ли.
Сейчас только констатировала факт: он выглядит плохо.
— Как ты? — спросил Миша.
— Нормально.
— Где живешь?
— Сняла комнату. Рядом с работой.
Он кивнул. Салфетка в его руках превратилась в комок.
— Миль, я все понял, — заговорил он быстро. — Правда. Я был не прав. Не слушал тебя. Не защищал. Ты права была во всем.
Мила молчала. Ждала продолжения.
— Я позвонил маме, — Миша смотрел ей в глаза. — Серьезно поговорил. Сказал, что мы — это отдельная семья. Что нам нужно свое время. Что она не может приезжать каждую неделю.
— И что она ответила?
— Обиделась, — честно признался он. — Сказала, что я неблагодарный сын. Что она для меня все, а я теперь от нее отказываюсь.
— Ты же знал, что так будет.
— Знал, — Миша кивнул. — Но я все равно сказал. Потому что ты важнее.
Эти слова Мила ждала два года. "Ты важнее". Почему же сейчас они не согревали? Не радовали?
— Миш, — тихо сказала она. — Ты это сделал, потому что я ушла. Правда?
Он замялся.
— Ну... да. Когда ты ушла, я понял, что могу тебя потерять. И это меня напугало.
— Значит, если я вернусь, — Мила смотрела на него внимательно, — через месяц все вернется на круги своя? Мама снова будет звонить каждый день. Лариса снова будет приезжать. А ты снова будешь соглашаться, потому что "они не со зла"?
— Нет! — Миша потянулся через стол, попытался взять ее за руку. Мила отстранилась. — Нет, Миль. Я правда изменюсь.
— Правда? — она откинулась на спинку стула. — Скажи честно. Если сейчас позвонит твоя мать и скажет, что у нее день рождения через две недели, и она хочет отметить у нас, — что ты ответишь?
Миша открыл рот. Закрыл. Подумал.
— Я... я скажу, что нам нужно обсудить это с тобой сначала.
— А если я скажу "нет"?
— Тогда... — он замялся. — Тогда мы отметим у них. Поедем к ней.
— А если я не захочу ехать?
Миша молчал. И в этом молчании был ответ.
— Понятно, — Мила встала.
— Миль, подожди! — он вскочил. — Не уходи. Я... я не знаю, что правильно! Это моя мать!
— Я знаю, — она надела куртку. — И я твоя жена. Но ты не можешь выбрать. Никогда не сможешь выбрать.
— Почему я должен выбирать?! — голос его надломился. — Почему нельзя просто... ну, быть всем вместе?
— Потому что "всем вместе" — это значит, что я всегда на последнем месте, — Мила застегнула молнию на куртке. — Твоя мать на первом. Твоя сестра на втором. Ты на третьем. А я где-то в конце списка. Между твоими друзьями и работой.
— Это не правда!
— Правда, Миш. И ты это знаешь.
Она пошла к выходу. Миша догнал ее у двери.
— Так что теперь? — он выглядел растерянным. — Ты не вернешься?
Мила обернулась. Посмотрела на него — знакомое лицо, знакомые глаза. Человек, с которым она два года делила жизнь. Готовила завтраки. Засыпала в обнимку. Планировала будущее.
— Я подумаю, — сказала она. — Мне нужно время. Пожить одной. Понять, чего я хочу на самом деле.
— Сколько времени?
— Не знаю. Может, месяц. Может, больше.
— А как же... — он запнулся. — Как же наш брак?
— Брак, — повторила Мила. — Знаешь, я последнее время думаю: а был ли он вообще? Или это была просто совместная жизнь с твоей семьей, где я выполняла роль домработницы и повара?
— Миль!
— Извини, — она открыла дверь. — Но это правда. Ты подумай тоже. О том, чего ты хочешь. Семью, где жена на первом месте? Или продолжение жизни с мамой, где есть еще и жена когда-нибудь?
Она вышла на улицу. Холодный вечерний воздух обжег лицо. Мила шла быстро, не оглядываясь.
Телефон завибрировал. Она не достала его из кармана.
***
Следующие дни прошли тихо. Мила ходила на работу, возвращалась в комнату, читала, смотрела сериалы. Миша больше не писал. Не звонил.
Вера Ильинична вернулась через неделю. Зашла к Миле вечером с чаем.
— Ну как, дочка? Решила что-нибудь?
Мила пожала плечами.
— Пока нет.
— А с мужем виделась?
— Виделась. Разговаривали.
Вера Ильинична сделала глоток чая. Посмотрела на Милу внимательно.
— Знаешь, я в твоем возрасте тоже уходила от мужа. На две недели. Жила у сестры.
Мила удивленно подняла глаза.
— Правда?
— Правда, — кивнула старушка. — Тоже из-за его родни. Свекровь у меня была... ух, характер! Все ей не так. И готовлю не так, и убираю не так, и вообще за ее сына не гожусь.
— И что потом?
— А потом он пришел, — Вера Ильинична улыбнулась. — Пришел не с цветами, не с обещаниями. Пришел и сказал: Вера, я съездил к матери. Поговорил с ней серьезно. Сказал, что если она не изменит отношение к тебе, я прекращу с ней общаться вообще. Назвал меня по имени. Не "зайка", не "солнышко". По имени.
— И она изменилась?
— Не сразу, — призналась Вера Ильинична. — Но мой муж держал слово. Когда она в очередной раз начинала свои комментарии, он вставал и говорил: мама, или ты уважаешь мою жену, или мы уходим. И мы уходили. А потом она поняла, что теряет сына. И изменилась. Медленно, но изменилась.
Мила слушала молча.
— Вернулась я не сразу, — продолжила Вера Ильинична. — Еще неделю ждала. Смотрела, правда ли он серьезно. Правда ли будет держать слово. И когда убедилась — вернулась. Прожили вместе сорок лет.
— А если бы он не пришел? — тихо спросила Мила.
Старушка пожала плечами.
— Ну что ж. Значит, я бы научилась жить одна. Жизнь на этом не заканчивается, дочка. С мужем или без — она продолжается. И надо уметь быть счастливой в любом случае.
Когда Вера Ильинична ушла, Мила еще долго сидела у окна. Смотрела на темное небо, редкие звезды между облаками.
Могла ли она быть счастливой одна? Без Миши, без его улыбки по утрам, без его медвежьих объятий перед сном?
Странно, но ответ был: да. Могла.
За эти две недели она поняла — ей нравится тишина. Нравится приходить домой и не переживать, кто приедет на выходных. Нравится готовить то, что хочется ей, а не то, что "правильно" по мнению Раисы Петровны.
Нравится быть собой. Просто собой.
***
Прошел еще месяц. Январь. Мороз, снег, короткие дни.
Мила привыкла к комнате у Веры Ильиничны. Купила себе электрочайник, повесила над кроватью любимую фотографию моря. Наладила быт.
Миша написал только раз, в начале января:
"С Новым годом. Как ты?"
Она ответила коротко:
"Спасибо. Нормально".
Больше сообщений не было.
Мила думала, будет тяжело. Будет не хватать его. Захочется вернуться.
Но не хотелось. Совсем не хотелось.
Она приходила с работы, готовила себе ужин, смотрела фильмы. По выходным гуляла по городу, ходила в музеи, встречалась с подругами. Жила. Просто жила, не оглядываясь на чужое мнение.
И была счастлива.
Вечером, в последние выходные января, Мила сидела у окна с ноутбуком. Искала квартиру. Однокомнатную. Пора было съезжать из комнаты — не потому что плохо, а потому что хотелось своего пространства.
Телефон зазвонил. Миша.
Мила посмотрела на экран. Долго. Потом взяла трубку.
— Алло?
— Миль, привет, — голос у него был тихий. — Можно поговорить?
— Говори.
— Не по телефону. Встретимся?
Мила подумала. Зачем? Что они еще не сказали друг другу?
Но любопытство взяло верх.
— Хорошо. В том же кафе. В среду, в шесть.
— Буду. Спасибо.
***
Миша снова пришел раньше. Но выглядел иначе. Побрился, оделся нормально. Даже в глазах была какая-то решимость.
Мила села напротив. Молча ждала.
— Я хочу сказать, — начал Миша, — что ты была права. Во всем. Я плохой муж. Я не защищал тебя. Ставил мать на первое место. И это было неправильно.
Мила кивнула. Слушала дальше.
— Я два месяца жил один, — продолжил он. — Первую неделю думал, что схожу с ума. Звонил тебе, писал. Хотел, чтобы ты вернулась.
— Знаю.
— А потом я начал думать, — Миша сцепил руки на столе. — О том, почему ты ушла. Не просто потому что мама приезжала часто. А потому что я позволял ей приезжать. Потому что не ставил границ. Потому что мне было проще согласиться, чем спорить.
Мила молчала.
— Мама звонила каждый день, — сказал Миша. — Плакала. Спрашивала, вернешься ли ты. Я говорил — не знаю. Она начинала обвинять тебя. Говорить, что ты плохая жена. И тогда я впервые сказал ей: мама, хватит. Мила хорошая жена. Это я был плохим мужем.
Мила смотрела на него удивленно.
— Ты правда так сказал?
— Сказал, — кивнул Миша. — И не один раз. Каждый раз, когда она начинала про тебя, я останавливал ее. Говорил: это не ее вина. Это моя. Я не ценил. Не защищал.
Впервые за весь разговор Мила почувствовала что-то. Не радость. Не облегчение. Просто... тепло. Маленькое, слабое.
— Лариса тоже звонила, — продолжал Миша. — Тоже обвиняла тебя. Я сказал ей то же самое. И знаешь, что она ответила? Что мне дурь в голову вбили. Что раньше я был нормальным братом, а теперь стал чужим.
— И ты?
— А я сказал: может, я раньше был чужим самому себе. А теперь стал собой.
Мила не знала, что ответить.
— Миль, я не прошу тебя вернуться, — неожиданно сказал Миша. — Не сейчас. Может, вообще не прошу. Ты имеешь право жить, как хочешь. С кем хочешь. Или одна — если так лучше.
— Тогда зачем ты позвал меня сюда?
— Чтобы сказать спасибо, — он посмотрел ей в глаза. — Спасибо, что ушла. Потому что если бы ты осталась, я бы так и жил дальше. Не видел проблемы. Не менялся. А ты ушла. И заставила меня открыть глаза.
Мила чувствовала комок в горле.
— И еще хочу сказать, — добавил Миша, — что если ты когда-нибудь решишь дать мне второй шанс, я буду другим. Правда буду. Не обещаю, что идеальным. Но буду стараться. Каждый день.
Он встал.
— Все. Я сказал, что хотел. Живи хорошо, Миль. Ты заслуживаешь счастья. С мужем или без него.
Он пошел к выходу. Мила смотрела ему вслед. И вдруг поняла: это то, чего она ждала. Не цветов, не обещаний. А искреннего признания. И благодарности.
— Миш, — окликнула она.
Он обернулся.
— Я подумаю, — сказала Мила. — Дай мне еще время. Но... я подумаю. Правда.
На его лице появилась робкая улыбка.
— Спасибо.
Он вышел. Мила осталась сидеть за столиком. Смотрела в окно, на вечерний город, на снег под фонарями.
Подумает. Обязательно подумает.
Но пока ей хорошо одной. Впервые за много лет — по-настоящему хорошо.
И если вернется к Мише, то только когда будет уверена: он изменился. По-настоящему изменился. Не из страха потерять ее, а потому что сам понял — надо меняться.
Время покажет.
А пока — она свободна. И это было самым главным.