Кошка сидела у двери, когда я вернулась с работы.
Рыжая, худая, с надорванным ухом. Смотрела на меня снизу вверх и молчала. Не мяукала, не тёрлась о ноги – просто смотрела, будто чего-то ждала.
Я жила здесь восьмой день. Кошки раньше не было.
– Ты чья? – спросила я, присаживаясь на корточки.
Она дёрнула ухом и отвернулась.
Дверь соседней квартиры приоткрылась. В щель выглянула пожилая женщина в халате с розами.
– Мусенька! – всплеснула она руками. – Я думала, ты ушла насовсем.
– Это ваша? – я выпрямилась.
– Катина. – Соседка вышла на площадку, кутаясь в халат. – Предыдущей жилицы вашей. Мы её подкармливали первую неделю, а потом она пропала. Думали – ушла искать хозяйку.
Я посмотрела на кошку. Она села у моей двери и снова уставилась на меня.
– А хозяйка? – спросила я. – Куда она делась?
Соседка замолчала. Поджала губы, огляделась, будто кто-то мог подслушать.
– Исчезла, – сказала она наконец. – Год назад, в октябре. Полиция приходила, искали. Потом сказали – уехала добровольно. Сама написала заявление.
– Но?
– Но я не верю. – Она понизила голос. – Катя была хорошей девочкой. Вежливой. Здоровалась всегда, на праздники конфеты приносила. Разве такая уедет, не попрощавшись? Кошку бросит? Цветы?
Я вспомнила засохшие цветы на подоконнике. Три горшка с потрескавшейся землёй. Я хотела их выбросить, когда въезжала, но почему-то не выбросила.
– А её вещи? – спросила я.
– Там и остались. Хозяйка квартиры, Катина мама, ничего не трогала. Год уже. – Соседка покачала головой. – Вы-то хоть устроились?
Я кивнула.
Устроилась. Двадцать тысяч в месяц за однушку в трёх станциях от центра – я не верила своим глазам, когда увидела объявление. Думала, ошибка. Или какой-то подвох.
Теперь я знала, какой.
***
Я накормила кошку.
Корма для неё у меня не было, но нашлась варёная курица, которую я купила на обед. Муся – так звала её соседка – съела всё за минуту. Потом свернулась на моей подушке и уснула.
Я сидела за ноутбуком, правила перевод договора, а сама думала о Кате.
Предыдущая жилица. Исчезла год назад. Написала заявление, что уезжает добровольно. Но соседка не верит.
Почему не верит?
Я встала, прошлась по квартире. Кухня, комната, крошечный коридор. Мебель чужая – диван, стол, шкаф. На стенах – выцветшие обои. На столе – кружка с присохшим чаем и надписью «Лучшему бухгалтеру».
Кружку я тоже не выбросила.
Шкаф скрипнул, когда я открыла дверцу. Внутри – пустые полки. Мои вещи я развесила в левой половине, правую не трогала.
Я провела рукой по верхней полке. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое.
Коробка.
Картонная, из-под обуви. Я вытащила её, открыла.
Внутри лежали документы. Кредитные договоры – три штуки. Банковские выписки. Фотографии: молодая женщина со светло-серыми глазами и родинкой под правым. Улыбается. Рядом с ней – мужчина: дорогие часы, ухоженные руки, широкая улыбка.
На дне коробки – флешка.
Я вставила её в ноутбук.
Один файл. Видео.
Женщина с фотографии сидела на этом самом диване. За её спиной – те же обои, те же засохшие цветы. Камера слегка дрожала, будто она держала телефон в руке.
– Меня зовут Екатерина Ольховская, – сказала она. Голос с хрипотцой, как у человека, который долго плакал. – Я записываю это на случай, если со мной что-то случится.
Муся подняла голову. Уставилась на экран. Мяукнула.
– Его зовут Станислав Бурко, – продолжала женщина на видео. – Мы встречались два с половиной года. Я думала, он меня любит. Думала, мы поженимся.
Она замолчала. Провела рукой по лицу.
– Он оформил на меня три кредита. Два миллиона рублей. Я ничего не подписывала. Он подделал мою подпись. Я случайно узнала – проверила кредитную историю.
Голос её дрогнул.
– Когда я сказала ему, он изменился. Стал другим. Сказал, что я никуда не денусь. Что если расскажу кому-то – пожалею.
Я замерла.
– Я собрала документы, – продолжала Катя. – Договоры, выписки. Всё, что может доказать. Если вы это смотрите – пожалуйста, передайте в полицию. Или моей маме. Или брату. Глебу. Он живёт в Самаре, но он приедет. Он поможет.
Она посмотрела прямо в камеру.
– Если со мной что-то случится – это сделал Стас.
Видео закончилось.
Муся снова мяукнула. Потёрлась головой о мою руку.
Я сидела неподвижно, глядя на пустой экран.
Екатерина Ольховская. Катя. Предыдущая жилица. Исчезла год назад. Написала заявление, что уезжает добровольно.
Только она не уезжала добровольно.
***
На следующий день я работала до обеда.
Переводила контракт, отправила клиенту, получила оплату. Всё как обычно. Только мысли были о другом.
Я думала о Кате.
О женщине, которая сидела на этом диване и записывала видео «на случай, если что-то случится». Которая кормила кошку, поливала цветы, пила чай из кружки с дурацкой надписью.
Которая доверилась человеку, а он её предал.
Я знала это чувство. Слишком хорошо знала.
Мой бывший не брал кредитов на моё имя. Он сделал проще – встречался с моей подругой, пока я работала на трёх работах, чтобы мы могли накопить на свадьбу. Я узнала случайно, как и Катя. Проверила его телефон, когда он забыл его на столе.
После этого я уехала из родного города. Сняла эту квартиру. Начала сначала.
А Катя – не смогла начать.
В дверь позвонили.
Я вздрогнула. Муся подняла голову, насторожилась.
Звонок повторился.
Я подошла к двери, посмотрела в глазок.
На площадке стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, лет тридцати пяти – ближе к сорока. Резкие скулы, прямой нос. Между бровями – глубокая складка, будто он постоянно хмурится.
Серые глаза. Светло-серые, как у Кати на видео.
Я открыла дверь, оставив цепочку.
– Да?
– Вы – новая жилица? – спросил он.
Голос низкий, усталый. Под глазами – тени, красные прожилки от недосыпа.
– А вы – кто?
Он помолчал. Потёр переносицу большим и указательным пальцами.
– Я Глеб, – сказал он. – Глеб Ольховский. Катя – моя сестра.
***
Я сняла цепочку.
Он вошёл, остановился в коридоре. Муся подбежала к нему, потёрлась о ноги. Он наклонился, погладил её машинально.
– Муська, – сказал он тихо. – Ты всё ещё здесь.
– Она пришла вчера, – сказала я. – Сидела у двери.
Он выпрямился. Осмотрел квартиру – тем же взглядом, каким смотрела я. Засохшие цветы. Кружка с присохшим чаем. Диван, на котором Катя записывала видео.
– Я год её ищу, – сказал он. – Уволился с работы. Переехал сюда из Самары. Полиция закрыла дело – добровольный отъезд. Заявление её почерком.
– Это был не её почерк, – сказала я.
Он повернулся ко мне.
– Откуда вы знаете?
Я принесла коробку. Показала договоры, выписки. Включила видео.
Он смотрел молча. Когда Катя сказала «если со мной что-то случится», его лицо окаменело.
Видео закончилось.
– Станислав Бурко, – сказал Глеб. – Я знал. Я с самого начала знал, что это он.
– Почему полиция не слушает?
– Потому что у него связи. – Он сжал кулаки. – Его дядя – депутат городской думы. А Катино заявление – официальный документ. «Уезжаю на заработки, не ищите».
Он замолчал. Сел на диван, тот самый.
– Я приходил сюда каждый месяц, – сказал он. – Стоял у двери, думал – вдруг вернётся. Потом узнал, что квартиру сдали. Мама специально выставила низкую цену – хотела, чтобы кто-то жил. Она верит, что Катя вернётся. Решил посмотреть, кто въехал. Вдруг вы знаете что-то.
– Вы следили за квартирой?
Он кивнул.
– Три дня. Хотел понять, кто вы. Можно ли вам доверять.
Я должна была разозлиться. Человек следил за мной три дня. Но я посмотрела на его лицо – измученное, постаревшее за год поисков – и не смогла.
– Теперь у нас есть доказательства, – сказала я. – Видео, документы.
– Полиция скажет – видео можно подделать. Документы – тоже.
– Тогда что?
Он поднял голову. В серых глазах что-то изменилось.
– Нужно найти её самим.
***
Мы начали с того, что знали.
Станислав Бурко, тридцать четыре года, владелец небольшой строительной фирмы. Дядя – депутат. Живёт в загородном доме в сорока километрах от города.
Глеб узнал это за год поисков. Адрес, машина, распорядок дня. Но один он не мог ничего сделать – не было повода. Не было доказательств.
Теперь были.
– Он не мог её убить, – сказал Глеб. Мы сидели на кухне, пили чай из чужих чашек. – Я бы почувствовал.
– Тогда что?
– Держит где-то. Боится отпустить – она его сдаст. Боится убить – её будут искать. – Он обхватил чашку ладонями. – Патовая ситуация.
– Год – это долго.
– Я знаю.
Мы молчали. Муся запрыгнула на стол, понюхала его чашку.
– У его фирмы есть склад, – сказал Глеб. – За городом, по Калужскому шоссе. Я проверял – там пусто. Но есть ещё одно здание. Недостроенный коттедж в посёлке Сосновка. Он хотел его продать, но не продал. Стоит заброшенный уже два года.
– Вы думаете?..
– Не знаю. Но другие варианты я проверил.
Я встала.
– Поехали.
***
Сосновка оказалась в часе езды.
Посёлок для богатых – высокие заборы, кованые ворота, дома в три этажа. Но на окраине – другая картина. Недострой, заросшие участки, ржавые каркасы теплиц.
Коттедж Бурко стоял в конце улицы. Два этажа, красный кирпич, окна забиты фанерой. Забор покосился, калитка заперта на ржавый замок.
Мы остановились поодаль.
– Никого, – сказала я.
– Погоди.
Глеб смотрел в окно. Я проследила за его взглядом.
Из-за угла коттеджа вышел человек. Мужчина. Дорогая куртка, ухоженные руки.
Стас.
Я узнала его с фотографии. Та же широкая улыбка, те же часы на запястье. Только улыбка теперь была другой – нервной, дёрганой.
Он сел в машину, припаркованную у забора. Чёрный внедорожник. Завёл мотор, развернулся, уехал в сторону шоссе.
Глеб сжал руль.
– Она там, – сказал он.
– Откуда ты знаешь?
– Зачем ему ездить в заброшенный дом?
Он вышел из машины. Я за ним.
Замок на калитке был новый – не ржавый, как казалось издалека. Глеб достал из кармана отмычку.
Я не стала спрашивать, откуда у инженера-проектировщика отмычка. Наверное, научился за этот год.
Замок щёлкнул.
Мы вошли во двор. Заросший бурьяном, заваленный досками и битым кирпичом. Дорожка – вытоптанная трава. Кто-то ходил здесь регулярно.
Дверь в дом была заперта.
Глеб постучал.
Тишина.
– Катя! – крикнул он. – Катя, это я! Глеб!
Ничего.
Он отошёл на шаг, примерился к двери.
– Подожди, – сказала я.
Я обошла дом. На заднем дворе – ещё одна дверь. Тоже заперта. Но рядом – окно без фанеры. Стекло грязное, но целое. Через него виднелась комната: пустая, с бетонным полом.
Я постучала по стеклу.
Ничего.
Потом – движение. Тень в глубине комнаты.
Женщина вышла к окну. Худая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Волосы отросшие, спутанные. Но глаза – светло-серые. И родинка под правым.
Катя.
Она увидела меня. Замерла. Потом её губы шевельнулись.
Я не слышала, что она сказала. Но прочитала по губам:
«Помогите».
– Глеб! – крикнула я.
Он подбежал. Увидел её через стекло. Его лицо изменилось – так люди выглядят, когда находят то, что искали год.
– Катюша, – прошептал он.
Она прижала ладонь к стеклу. Он прижал свою с другой стороны.
Потом он отошёл, поднял с земли кирпич и разбил окно.
***
Катя была жива.
Худая, измождённая, но живая. Стас держал её в подвале коттеджа – бетонная комната, раскладушка, ведро в углу. Привозил еду раз в два дня. Год.
Год она жила в этой комнате, не зная, день сейчас или ночь. Год ждала, что кто-то найдёт.
Кто-то нашёл.
Полиция приехала через двадцать минут. Я позвонила, пока Глеб помогал сестре выбраться через окно. Показала им видео, документы. Рассказала всё.
Стаса задержали в тот же вечер. Он возвращался в коттедж, не зная, что там его ждут. Когда надевали наручники, он всё ещё улыбался – той нервной, дёрганой улыбкой. Будто не верил, что это происходит.
Катя смотрела на него со двора. Не сказала ни слова.
Потом она повернулась к Глебу и расплакалась.
***
Прошло три месяца.
Стас сидит в следственном изоляторе. Мошенничество в особо крупном размере, похищение человека. Дядя-депутат не смог помочь – улики были слишком очевидны. Видео, документы, показания Кати.
Она до сих пор живёт с мамой. Лечится. Ходит к психологу. Иногда звонит мне – просто поговорить.
Мы подружились. Странная дружба – между женщиной, которую держали в подвале год, и женщиной, которая въехала в её квартиру.
Но иногда именно так и бывает.
Я сижу на том же диване, где Катя записывала видео. Муся свернулась рядом, мурчит. Цветы на подоконнике – новые, я посадила их месяц назад. Зелёные, живые.
Чай в кружке – свежий. Я купила себе такую же, с дурацкой надписью. «Лучшему переводчику».
В дверь звонят.
Я открываю.
Глеб стоит на пороге. В руках – пакет из супермаркета.
– Я принёс ужин, – говорит он.
Муся бежит к нему, трётся о ноги. Он наклоняется, гладит её.
– Заходи, – говорю я.
Он входит. Ставит пакет на стол, поворачивается ко мне.
За эти три месяца я узнала о нём многое. Что он четыре года строил мосты в Сибири. Что бросил всё ради поиска сестры. Что не умеет готовить, но делает отличный кофе. Что хмурится, когда волнуется, и потирает переносицу, когда думает.
Что его руки – тёплые.
Он берёт мою ладонь. Сжимает осторожно, будто боится сломать.
– Спасибо, – говорит он.
– За что?
– За то, что не выбросила коробку.
Я смотрю на него. На его серые глаза, уставшие, но спокойные. На складку между бровей, которая разгладилась за эти месяцы.
– Я тоже не выбросила кружку, – говорю я. – И цветы. Не знаю почему.
Он улыбается. Первый раз за всё время – по-настоящему.
– Может, потому что ты знала?
– Знала что?
– Что эта квартира ждала тебя.
Я не отвечаю. Просто стою рядом, держу его за руку.
В окно светит зимнее солнце. Муся мурчит на диване. На подоконнике зеленеют цветы.
Эта квартира пахла чужой жизнью, когда я въехала. Духами, которые не выбирала. Засохшей землёй. Недопитым чаем.
Теперь она пахнет моим кофе. Кошачьим кормом. Свежими цветами.
И чем-то ещё. Чем-то, у чего нет названия. Но я знаю, как оно ощущается.
Как начало.