Вера, держа в одной руке свернутую палатку, а в другой фонарик, осторожно переступила через сгнивший порог. Луч света скользнул по голым, сырым кирпичным стенам, устремился к высокому потолку, где чернели балки, словно ребра огромного мертвого животного. Внутри пахло плесенью, тлением и вековой пылью, но дождь оставался снаружи, и это было главное. Она выбрала место — не у самого входа, чтобы не быть на виду, но и не в глубине, откуда не сразу вырвешься. Пол под ногами был твердый, деревянный, утоптанный поколениями, но теперь усыпанный щепками и трухой.
На холодные доски она бросила тент, а затем, двигаясь почти на автомате — сказывались и усталость, и отдаленная память о походной юности, — собрала каркас палатки. Руки помнили движения, глаза в полутьме цеплялись за блики от фонарика, висевшего на шее на веревке. Шуршание непромокаемой ткани и мягкие щелчки соединений были единственными звуками, разрывающими гнетущую тишину заброшенного здания. Внутри палатки она расстелила пенку, а на нее — спальный мешок, распахнув его, чтобы тот расправился. Вид этого маленького, тесного, но своего убежища, затерянного в огромном чужом пространстве, вызвал странное, щемящее чувство — не уюта, а первой, шаткой границы между собой и враждебным миром.
Потом она вернулась к машине, черным силуэтом застывшей в нескольких метрах от здания. Открыла заднюю дверь. Маленькая лохматая собака, вся дрожа, молча выскочила и тут же прижалась к ее ногам, словно ища защиты. Кошка в переноске тихо и жалобно мяукнула. Вера взяла переноску и, пригрев собаку под мышкой, перенесла их обоих в палатку. В тесном пространстве сразу запахло шерстью, дорогой и пылью. Собака, обнюхав угол, свернулась калачиком у ног спальника. Кошка, выпущенная на свободу, несколько минут похаживала по периметру, широко раскрыв глаза в темноте, а затем осторожно улеглась рядом, прижавшись к теплу собачьей спины.
Вера забралась в спальный мешок. Холодный нейлон поначалу заставил ее содрогнуться, но постепенно от тела стало расходиться тепло, создавая хрупкую, зыбкую зону комфорта. Она выключила фонарь. Темнота навалилась мгновенно — абсолютная, густая, почти осязаемая. Лишь чуть светлее проступал на стене тусклый прямоугольник заколоченного окна. Она закрыла глаза, но сон не приходил. Вместо него накатили образы: огненные шары, рвущие небо, дрожащая под ногами земля, мелькнувшее в окне встречной машины испуганное лицо матери, бесконечная лента дороги, бумажные птицы-записки, улетающие в черную пустоту. Мышцы подергивались от нервного напряжения, сердце порой принималось бешено колотиться без видимой причины, отзываясь на тишину, которая казалась не мирной, а выжидающей.
Она провалилась не в сон, а в мучительный полусон. Грань между реальностью и кошмаром стерлась. Ей чудились тяжелые, мерные шаги за стенами. Шепот из угла палатки. Вспышки света за закрытыми веками, от которых она вздрагивала, ожидая нового удара. Она тонула в липком, тревожном забытьи, а потом внезапно всплывала на поверхность, в холодную ясность, и слушала. Слушала тяжелое дыхание собаки, тихое мурлыканье кошки. И снова погружалась в хаос обрывков мыслей и страхов. Ночь тянулась бесконечно, став не временем для отдыха, а еще одним испытанием, внутренним и безжалостным. Она лежала неподвижно, зажатая между холодом земли и гнетом невесомого, но давящего темного воздуха, в своем маленьком островке ткани, затерянном в море кирпича и тишины.
Утро пришло не светом, а медленным, тусклым просветлением. Серый холодный свет пробивался сквозь щели в досках на окнах. Вера открыла глаза, и первым чувством было не осознание места, а тупая, сосущая боль в животе. Желудок сводило от голода, напоминая, что вчера она почти ничего не ела. Она лежала неподвижно несколько секунд, слушая тишину, теперь уже не такую угрожающую, а просто пустую, безжизненную. Потом осторожно выбралась из спальника. Собака тут же подняла голову и слабо вильнула хвостом.
Наскоро раздавив банку тушенки и согрев ее на таблетке сухого спирта, Вера съела половину, почти не чувствуя вкуса, лишь утоляя спазм. Собаке и кошке высыпала по горсти корма в мисочки, наблюдая, как они жадно набрасываются на еду. Позавтракав, она взяла фонарик и, уже при скупом дневном свете, стала внимательно осматривать свое временное убежище. Главное помещение, где она ночевала, было просторным и пустым. В центре дальней стены, выступая массивным кирпичным выступом, стояла боковая стена печи. Большая печь, сложенная из темного кирпича, ее широкая труба уходила в потолок. Справа от входа была еще одна дверь. Вера толкнула ее. Комната поменьше. И тут же ее взгляд упал на массивную чугунную плиту с конфорками и заслонками, темную, покрытую пылью и паутиной. «Здесь можно готовить», — мелькнула первая, сугубо практическая мысль. Справа от плиты начиналась крутая, почти вертикальная деревянная лестница, ведущая в чердачный люк.
Вернувшись в основное помещение, которое она мысленно уже окрестила «залой», она открыла дверь слева от печи. Третья комната, видимо, кабинет или подсобка. И здесь задняя сторона печной кладки, была частью стены. Стало ясно: печь в центре была сердцем этой маленькой системы, обогревавшим сразу все три помещения. Это открытие вызвало слабую, глухую искру чего-то, почти похожего на надежду.
Она вернулась к лестнице. Ступени скрипели жалобно под ее весом, но держали. Наверху пахло старым деревом, пылью и сухой гнилью. Чердак оказался высоким помещением — деревянной надстройкой над кирпичным низом. Два заколоченных окна — одно на улицу, другое, видимо, во внутренний двор — пропускали немного серого света. Пол из толстых, плотно подогнанных досок, местами покрытых слоем грязи и опилок, был крепким, не прогибался. «Добротно строили», — отметила она про себя. Пространство было абсолютно пустым, если не считать разбросанных повсюду обрывков бумаг, рассыпавшихся в труху при прикосновении, да одного опрокинутого набок советского книжного шкафа с выбитыми стеклами. Он лежал, как поваленное дерево, его пустые полки смотрели в стену. Больше ничего. Ни мебели, ни ящиков, ни следов недавнего присутствия людей. Только гулкая пустота, пронизанная косыми лучами утреннего света, в которых кружилась пыль. Вера спустилась вниз, и тишина снова обволакивала ее, но теперь уже не как угроза, а как факт. Факт ее нового, пусть и временного, пристанища. Обрывки бумаг с остатками штампов и цифр рассказали ей все: это была контора лесопилки.
Стоя посреди холодного и пустого помещения, Вера внезапно почувствовала, как комок подступает к горлу. Слезы навернулись сами, тихие и горькие, без рыданий, просто текли по лицу, оставляя чистые дорожки на запыленной коже. Она не пыталась их смахнуть. «Что делать? — гудело в голове. — Это тупик. Буквальный и беспросветный». Мысль вернуться назад пугала: хватит ли бензина, чтобы добраться до хоть какого-то знакомого места? А если он кончится посреди дороги, в чистом поле? Идти пешком? Куда? С сумками? С животными? Безысходность сдавила виски.
Но руки, будто отдельно от заплаканного сознания, уже действовали. Она вытащила из машины пилу. «Эх, был бы топор…» — мелькнула скупая мысль. Но была только пила. Она вышла наружу и стала пилить тонкие, сырые ветки с полузасохших кустов у стен. Собирала их в охапку. Это должен был быть веник. Грубый, неудобный, но веник. Внутри, она начала сметать им паутину с углов и старый мусор, сгребая его в кучу у входа. Ветки разваливались, листья осыпались. Вера остановилась, достала шнурок из запасных кроссовок и туго перетянула основание своего самодельного инструмента. Так держалось лучше.
Начался мелкий, назойливый дождь. Вера вытащила старое полотенце. Подставила эмалированную кастрюлю под струю, сбегавшую с края крыши. Холодная вода наполняла посуду с противным звоном. Она мочила тряпку под струей. Лила воду из кастрюли на пол, размазывая грязь по старому утоптанному полу, и собирала ее мокрым полотенцем, выжимая черную жижу уже на улице. Так, квадрат за квадратом, за целый день она вымыла пол в двух помещениях. Зачем? Рационального ответа не было. Но в ее памяти, яркой и болезненной, жила аксиома прежней жизни: чистота — основа порядка, комфорта, безопасности.
Вещи из машины она не доставала. Чемодан, узлы, пледы — все оставалось на местах, готовое к мгновенной погрузке. Но ехать без бензина было безумием. Вечером, когда дождь превратился в морось, она накинула куртку и пошла по единственной улице. У дома того самого старика теперь стояли две чужие машины с номерами других регионов. Видимо, родственники, нашедшие друг друга. Она стучалась, спрашивала тихим, надтреснутым голосом о возможности купить, выменять немного бензина. Из-за дверей качали головой, говорили «самим в обрез» или просто не открывали. Надежда таяла с каждым шагом обратно к темным стенам лесопилки.
Вернувшись, она вскипятила на таблетке сухого спирта немного воды, заварила чайный пакетик. Попила медленно, растягивая глотки, чувствуя, как скудное тепло разливается внутри, ненадолго отгоняя внутренний холод. Использованный пакетик аккуратно положила на крышку канистры — завтра можно будет заварить его снова, он еще даст цвет и запах. Запасы еды таяли на глазах. Это было ясно и неопровержимо. Впереди было трудное, голодное время, и Вера понимала это всем своим существом. Она легла в спальник, прижалась к теплой спине собаки. Кошка устроилась у нее в ногах.
Ночь нагрянула ледяным дыханием. Холод просачивался сквозь ткань палатки, сквозь пенку, поднимался от промерзшей земли. Стало очень, не по-осеннему холодно. Вера проснулась среди ночи от дрожи, которая била ее мелкой, неконтролируемой дрожью. Зубы стучали. Она натянула на себя все, что было под рукой: еще одну кофту, шапку поглубже. «Заморозки? Уже?» — пронеслось в окоченевшем сознании. Это был уже не просто дискомфорт. Это была новая, физическая угроза. Холодный воздух обжигал легкие. Полотенце, повешенное ею вечером на гвоздь, к утру покрылось ледяной коркой. Она лежала, прислушиваясь к тишине, которая теперь звенела от мороза, и понимала, что если завтра не найдет способа обогреться, то следующей ночи может не пережить.
Продолжение...