Утром Вера снова заварила вчерашний чайный пакетик. Вода, нагретая на последней таблетке сухого спирта, окрасилась в бледно-желтый, почти прозрачный цвет, отдававший больше памятью о вкусе, чем самим вкусом. Она пила маленькими глотками, растягивая процесс, пытаясь обмануть желудок, который ныл пустотой и сводился тугими, болезненными спазмами. Постоянное чувство голода стало ее новым фоном, тихим, навязчивым гулом, заглушающим все остальные мысли и почти физически давящим на виски.
Подойдя к тяжелой деревянной двери, висевшей на одной скрипучей петле, она взяла аккумуляторный шуруповерт. С трудом, но нашла в кирпичной кладке достаточно надежное место, чтобы прикрутить вторую петлю саморезами. Получилось криво и ненадежно, петля шаталась, но теперь дверь, пусть и перекошенная, могла хотя бы служить щитом от ледяного ветра и чужих глаз. Потом она подошла к окну в комнате с печью и лестницей — своей «кухне». Баллонным ключом, используя его как рычаг, она стала отдирать старые, почерневшие и потрескавшиеся доски, прибитые крест-накрест на окнах. Гвозди выходили со скрипом и ржавым, пронзительным воем, будто не желая отпускать свое вековое владение. Она аккуратно складывала доски в «гостиной», а каждый вытащенный гвоздь, даже погнутый и покрытый окисью, собирала в пустую консервную банку — они еще могли пригодиться. Сам процесс был важен: он придавал разрухе хоть какую-то структуру.
Окна освободились. Стекла были мутными, в паутине и вековых наслоений пыли, но теперь свет мог беспрепятственно проникать внутрь, рассеивая густые сумерки. Вид из "кухни" открывался на заросший бурьяном и молодыми деревцами двор. Вид с фасадных окон был иным — открытое пространство луга, поросшее пожухлой травой, а метрах в пятистах начиналась темная, густая стена смешанного леса. Сразу стало светлее и чуть менее гнетуще, мир за стенами обрел очертания, пусть и безрадостные. Вера взяла пилу. Она вышла во двор и начала методично, метр за метром, пилить тонкие стволы и ветки, заполонившие пространство у задней стены. Работа была монотонной и утомительной, каждая мышца кричала от непривычной нагрузки. Руки быстро уставали и немели, спина ныла тупой, непрекращающейся болью. Но с каждым срезанным стволом из окна открывалось все больше серого неба, а у ее ног росла куча хвороста — будущие дрова, минуты тепла, порции жизни. Она таскала связки веток внутрь и складывала их в сухом углу под крутой лестницей, и эта растущая груда была ее первой, зримой победой над хаосом.
Между массивной печью и стеной с только что освобожденным окном образовалась узкая, но глубокая ниша, защищенная с двух сторон. Туда, поближе к будущему, еще не добытому теплу, Вера перенесла и заново установила палатку. Теперь это был ее спальный угол, укрытый кирпичным массивом с одной стороны и стеной с другой — самое безопасное и потенциально теплое место в этом пустом царстве. Теперь она решила разобраться с печью. Внимательно осмотрев ее со всех сторон, она нащупала на верхней лежанке, под толстым слоем пыли и мусора, два металлических предмета. Это были кочерга и небольшой, но тяжелый совок для удаления золы. «Чудо», — выдохнула она, сжимая в руке холодную, шершавую рукоять кочерги. Это были первые настоящие инструменты, найденные здесь, и они сразу делали мир чуть более управляемым, почти домашним.
Она открыла чугунную дверцу топки. Внутри лежала старая, спекшаяся в камень зола и обломки кирпича. Совком она аккуратно, сантиметр за сантиметром, выгребла ее в пластиковый пакет из-под продуктов. Золу не выбросила — смутно помнила, что ее можно использовать как абсорбент или для чистки. Пакет отнесла в дальнюю комнату. Решив проверить, не забита ли труба, она нашла длинный гибкий прут, оставшийся от каркаса палатки, просунула его в топочное отверстие и пошевелила. Сверху посыпался мелкий мусор, сухие листья, птичьи перья. Затем нарвала старых бумаг из рассыпавшихся архивов, свернула их неплотными трубками, уложила на колосниковую решетку. Сверху аккуратно положила самый сухой и мелкий хворост, оставив между прутьями воздушные зазоры, как когда-то учил дед в дачном детстве.
Открыла все заслонки на печной трубе, потянула на себя ручку поддувала. Чиркнула зажигалкой. Пламя с сухим, жадным шелестом охватило бумагу, потрескивая, перекинулось на тонкие ветки. Из топки потянуло теплым, едким духом паленой пыли и сырости. Первое время дым, ища путь, клубами выбивался в комнату, заставляя Веру кашлять и щипать глаза, но вскоре тяга наладилась со слабым гулом, и огонь занялся по-настоящему, ярко и жарко гуляя внутри кирпичного чрева. Вера подкладывала хворост, наблюдая, как пламя жадно пожирает ее дневной труд. За час оно съело почти все, что она напилила. Кирпич печи прогрелся лишь слегка, отдавая прикосновению не тепло, а отсутствие ледяного холода, но в нише у ее бока и в самой «кухне» воздух стал ощутимо плотнее, в нем исчезла та леденящая сырость, что проникала в кости. Она сняла куртку, впервые за долгое время почувствовав, как расслабляются застывшие от постоянного напряжения и холода плечи. Звук горящих ветвей в оглушительной тишине заброшенного здания был самой успокаивающей музыкой, какую она могла себе представить.
Поставила на плиту кастрюлю с водой. Когда вода нагрелась и пошел первый пар, она высыпала в нее горсть макарон. Варила, не отходя от печи, вдыхая знакомый, успокаивающий запах простой еды, от которого слюнки текли рефлекторно. Съела прямо из кастрюли, не спеша, чувствуя, как тепло и сытость медленно, почти невероятно, растекаются по телу, притупляя остроту голода и отодвигая страх на второй план.
После еды, в немой благодарности дарующему жизнь теплу, она сняла свои промокшие накануне носки. Аккуратно разложила их на теплой, но не раскаленной поверхности печи. От мокрой шерсти потянулся легкий, почти домашний парок. Она залезла в палатку в нише, еще не раздеваясь, и прилегла, прислушиваясь к тихому потрескиванию догарающих углей. Запах теплой шерсти носков, древесной золы и сытости создавал призрачное, хрупкое подобие уюта, обманчивое и бесконечно дорогое. Ноги, наконец, были в сухом тепле. Она закрыла глаза, и на миг
показалось, что можно просто уснуть и не просыпаться, забывшись в этой эфемерной безопасности. Но даже в этой минуте относительного покоя на краю сознания маячили неумолимые цифры: почти пустая канистра, несколько банок тушенки, немного крупы, тающее на глазах мешок корма для животных. И всепоглощающий, как стук собственного сердца, вопрос: что будет завтра.