1. ТЕЗИС И КОНТРАСТ: ЖИЗНЬ И ТЕКСТ
«Я всегда твердил, что судьба – игра...», 1971:
«Гражданин второсортной эпохи, гордо признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли…».
Иосиф Бродский пил. В Ленинграде он пил водку — «лучший из напитков», как говорил он сам. Он ценил виски «Бушмилс». Первым делом посылал приезжавших к нему иностранцев в валютный магазин за джином «Бифитер» и коньяком. В эмиграции стал завсегдатаем «Русского самовара», где вместе с Барышниковым и Капланом воссоздавал атмосферу утраченных ленинградских застолий. Состоялся и жил внутри буйной и противоречивой «алкогольно-сигаретной культуры».
Но в поэзии — ни следа этого буйства, этой плоти. Никакого «вот тебе водка, закусывай хлебом». Никакого «выпьем за любовь». У Бродского нет напитков в бытовом или даже в метафорически-литературном смысле — ни коньяка Ахматовой, ни водки Есенина, ни шампанского Северянина. Его стихи — не хроника застолья, не исповедь за рюмкой, не коллективное распитие.
Наоборот: то, что в жизни было явью в ощущениях, в поэзии превратилось в акт холодного созерцания. У Бродского жидкости нематериальны, в известной степени абстрактны. Их субстанции заменяются идеями, питейное стекло превращается в линзы, застолье — в протокол наблюдений.
2. ОТКАЗ ОТ РИТУАЛОВ (конец 1950-х — начало 1960-х)
«Пилигримы», 1958:
«И, значит, не будет толка от веры в себя да в Бога. ... И, значит, остались только иллюзия и дорога. И, значит, «давайте выпьем молока».
Поэтическая автономия начинается с отказа от языка взрослых ритуалов, с декларации, что игра ведётся на ином поле — поле тотальной рефлексии, где даже базовые устои подвергаются ревизии. Никакой игристой радости вина или тоскливого водочного отчаяния. Лишь инфантильные детское молоко и обычная вода, как символы непринятия мира, лишённого веры и твёрдых смыслов.
«Не то Вам говорю, не то…», 1962
Рассудок мой что решето,
а не сосуд с водой небесной.
В худую пору взялся я
расписываться в чувстве чистом, —
полна сейчас душа моя
каким-то сором ненавистным.
«Вода небесная» — символ недостижимых полноты и ясности, на фоне которого водка этого периода выглядит внешней, насильственной силой, а пьянство — обезличенной деталью городского пейзажа и образа жизни, лишённого всякой мистики и романтического флёра.
«Заснёшь с прикушенной губой…», 1964
«Заснешь с прикушенной губой
средь мелких жуликов и пьяниц.
Заплачет горько над тобой
Овидий, первый тунеядец».
3. ФОРМИРОВАНИЕ СТИЛЯ (середина - конец 1960-х)
Перелом происходит в середине десятилетия. В «В Паланге», 1967 коньяк предстаёт уже не напитком, а эстетизированным симулякром чужой романтики:
«Коньяк в графине — цвета янтаря,
что, в общем, для Литвы симптоматично.
Коньяк вас превращает в бунтаря.
Что не практично. Да, но романтично».
Литва была первым «Западом», который он увидел и почувствовал — не только архитектуру, но и людей. Но здесь нет призыва к бунту, лишь ироничное, отстранённое созерцание красивого, но бессодержательного культурного жеста. Коньяк — уже не для того, чтобы пить, а для того, чтобы изучать как симптом.
Апогеем кристаллизации собственной поэтики становится ключевая «Элегия», 1968. Вино полностью лишается каких-либо профанных качеств, превращаясь в статичный, мёртвый артефакт музея упадка:
«Подруга милая, кабак всё тот же. Все та же дрянь красуется на стенах, всё те же цены. Лучше ли вино? Не думаю; не лучше и не хуже. Прогресса нет. И хорошо, что нет».
Его не пьют, не обсуждают. Винные бутылки, покрытые патиной и пылью - часть интерьера «в доме, где больше никто не живет». ВИНО – лишь воспоминание, мёртвое, пережившее свою эпоху и существующее лишь отсылка к неразгаданному письму канувшей в Лету цивилизации. Здесь же ВОДКА совершает качественный скачок. Становится личным, сугубо метафизическим инструментом Бродского-одиночки:
«Пилот почтовой линии, один, как падший ангел, глушит водку».
Это не автопортрет в прямом смысле, но и он подвергается описанию и анализу, как и всё остальное. Пилот почтовой линии – всегда в дороге, всегда транзитом. Россия-Запад. Поэзия-Проза. Трезвость-Опьянение. Бытие-Творчество. Везде чужой. Всегда неприкаян.
Один – это не про одиночество. Один – потому что ему никто не нужен, ни свидетели, ни собутыльники. Водка падшего ангела – дело сугубо личное. Он отлучён и от праздника жизни, и от самого бытия. Водка не пьётся — она глушится, дабы унять тоску по былому и притупить боль утраченной гармонии. Он знает, как все было и как все устроено, но не может туда вернуться. Остается лишь наливать в граненый стакан стопку водки, и разглядывать со всей тщательностью трещину в стене, похожую на зигзаг молнии, или карту реки, текущей вспять.
Сто грамм водки в большом граненом стакане – намеренно подчеркнутое несоответствие между формой и содержанием: как все, но не с вами. Стопка в стакане - двойная линза, через которую видны мелкие трещины неустроенности быта, зигзаги молнии на стенах, реки, текущие вспять. Это и есть его инструмент, способ превратить собственный жизненный хаос в подобие устойчивой геометрической метафоры, а внутренний раздрай в объект холодного анализа. Публичная сдержанность. Эмоциональный и психологический раздрай, потребовавшая трезвого осознания и осмысления.
«Я выпил газированной воды…», 1968
«Я выпил газированной воды
под башней Белорусского вокзала
и оглянулся, думая, куды
отсюда бросить кости».
Материальность субстанций и их свойства теряют былое значение. На первый план выходят вопрошание и угол зрения, внутренняя позиция наблюдателя.
4. АПОГЕЙ: ЗАМЕЩЕНИЕ ВРЕМЕНЕМ (1970-е)
Уже в «Письмах римскому другу», 1972, где звучит похожий на античное гостеприимство призыв, нет радости встречи старинных знакомцев.
«Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.»
Это интеллектуальная реконструкция утраченного жеста. Ностальгия по искренности и радушии. Их мысленное воссоздание, когда живое содержание утрачено навсегда. Это как «Пей, Постум, пей» при полном отсутствии питий и пустоте амфор.
«Осенний крик ястреба», 1975
«Тем временем чай в стакане, остывая, туманит грани…».
Чай не пьют, и он остывает, теряя задушевную функцию общения. Становится бесполезным артефактом из мира, с которым не то чтобы не договориться, - не о чем говорить.
«Ниоткуда с любовью…», 1975:
« Я пил из горлышка бутылки горной воды в пригородном лесу... И я хотел бы знать, какого черта
ты будешь вытворять в эту пятницу».
Фокус смещается на время («в эту пятницу») и на двусмысленность вопроса, обращённого к другому. Ранее использованные архетипические смыслы напитков полностью замещаются временными, грамматическими и лексическими отношениями. Это высшая точка «холодного созерцания»: мир теперь рассматривается поэтом только через призму языка, образов и хронологии.
«Колыбельная Трескового мыса», 1975
«И жизнь, как выясняется, длиннее, чем прогулка вдвоём,
и горечь у неё — не та, что у полыни в абсенте».
Абсент как штамп «горькой жизни», чужая культурная фикция тут же отвергается. Настоящая, нелитературная горечь бытия иного свойства и не упаковывается в экзотические флаконы.
Отныне трезвый взгляд Бродского превращал все ёмкости и их содержимое в призму, делающей видимым весь спектр, а единственным инструментом для фиксации этой «другой горечи» становятся язык и время — чернила и календарь.
5. РЕСПУБЛИКА «ЛАТЫНЬ»
Бродский не пытался вступить в диалог с системой, потому что уже в раннем творчестве осознал как его невозможность, так и свою ненужность. Его выбор и ответы — не бунт, а создание персональной резервации в вакууме, одновременно внутри системы и вне неё. Система обходилась им через многозначность, синтаксис и язык.
Знаменитая фраза на суде: «Я — поэт» — это не требование признания, а декларация, которая немедленно вывела его из-под всяких юрисдикций. Он не искал согласия. Он утверждал свою инаковость. И делал её основой своей поэтики. Его поэзия — это не исповедь, а сухой протокол недоверчивого наблюдателя, не чуждого бытовому выпить-закусить-посмаковать. Отказавшись раствориться в чужой сложности, не приняв навязанные смыслы и чужие приличия, не соглашаясь быть как все и разделять с миром его тщету, Бродский выбрал одиночество внутри себя. Он не стал ни укрываться в системе, ни растворяться в её отрицании. Он создал персональную мыслительную и творческую автономию — ту самую «республику Латынь», в которой нет ни неравенства, ни подобия, где единственной жидкостью, утоляющей жажду, были чернила.
6. ЧЕРНИЛА
Вместо вина в чашу пришлось налить разбавленную водой сажу и пепел. Не кровь винограда и не хлебный спирт. Искусственный раствор для описания мира жёсткими ритмами. А иногда — для замешивания пыли и брызг бытия в патоку бессвязного бормотания и многословия.
Бродского часто упрекали в том, что он «нечестен», «неискренен», что его стихи — маска, за сложностью и многословием которой скрывается холодный расчёт.
Собственно замена вина чернилами и была его ответом на эти упрёки. Чернила — для сухого протокола, отчёта с места происшествия, для фиксации знамения, для записи в книге ЗАГСа. Он не претендовал на эмоциональную искренность и подлинность переживаний. Он не истеричка и не кликуша. Его «нечестность» — это не ложь, а отказ от обсуждения честности. Он знал, что в мире, где искренность неминуемо превращается в «байку», единственный способ быть честным — не участвовать в фарсе и принять грядущее без иллюзий и оговорок.
7. ЛОВУШКА КАНОНА (1980–1990-е)
«Я входил вместо дикого зверя в клетку...», 1980
«Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность. Но пока мне рот не забили глиной,
Из него раздаваться будет лишь благодарность».
Поэтический канон, замкнутый на самое себя, пахнет «… тряпьем и сырой водой…». Затхлое и давящее бытие, но пока еще реальность.
Автономия «Республики Латынь» — его персональная литературная территория — начинает сжиматься как шагреневая кожа. Чтобы удержать её хрупкую целостность, существующей лишь в грамматике образов, Бродскому пришлось стать её единственным жителем, администратором, историком и комментатором, в конечном счёте, — архивариусом и гробовщиком. Пространные эссе, интервью, лекции — это не поиск новых истин, а обслуживание угасающего мифа. Он объяснял, уточнял, возвращался к уже сказанному. Бесконечный внутренний монолог, разыгрываемый на публике. Слова множились и наслаивались. Ритмы и рифмы теряли былые очертания. «Латынь» — язык кратких приказов — обрастала громоздкими толкованиями. Живой поток творчества замещался казуистикой своего воспроизводства. Чернила выгорали и высыхали. Созданные для описания сложности мира, они так и не смогли объяснить этому миру «Кто я? Зачем? И куда?».
Бродский не смог «сыграть» с системой – ни на родине, ни за океаном. Он вывел себя из игры, создав абсолютно автономное поэтическое пространство, где единственным обитателем был язык его стихов. Он не был «городским сумасшедшим». Просто смотрел на мир холодными глазами. Говорил так громко, что его никто не слышал. Его мало кто понимал, но многие делали вид, что уважают.
Нобелевская премия 1987 года — не триумф диалога, а окончательный разрыв с реальностью, гипер-суррогат признания. Запад не «принял» Бродского. Он увидел в нём музейный экспонат — «русского поэта, пишущего на английском о древнем Риме». Система увековечила его, чтобы похоронить при жизни, поместила в рамочку как красивую и сложную цитату на мертвом языке.
«Алкоголизированная» жизнь и «трезвая» поэзия — это не противоречие, а две стороны одного и того же «Я». В жизни он имитировал ритуал, чтобы выжить. В поэзии — полностью его выхолостил, чтобы сохранить чистоту самоощущения в мире поэзии. Не отрицание и не оправдание сложности бытия, а его собственная безжалостная внесистемность.
«Стакан с водой», 1995
«Ты стоишь в стакане передо мной, водичка, и глядишь на меня... И ты совершенно права, считая, что обойдешься без меня».
Чернила, разбавленные водой становятся самодостаточным субъектом. Человек уже не нужен.
Молоком в «Пилигримах», 1958 и «Стаканом с водой», 1995 был начат и закончен протокол жизни и писаний Иосифа Бродского, точку в котором поставило время - чернильная вода бытия, прародитель его поэтического дара и растворитель порожденных им смыслов.
#культура #поэзия #Иосиф #Бродский #вино #водка #вода #чернила #рифма #язык #латынь #стиль
#Алкоголь_в_жизни_и_трезвость_поэзии_Иосифа_Бродского_анализ_поэзии_через_призму_питейной_лирики