Алина считала свой брак эталонным, пока экран телефона мужа не высветил сообщение от «Горгаза» с просьбой купить кружевное белье. Теперь ей предстоит выяснить, кто скрывается за коммунальными службами, пережить совет «заклятых» подруг и понять: стоит ли спасать то, что уже давно сгнило изнутри, или лучше красиво сжечь мосты, танцуя на руинах с бокалом просекко.
***
— Ты истеричка, Алина. Это просто спам.
— Спам? От контакта «ЖЭК Аварийная»? В два часа ночи? И что они пишут? «Котик, у меня трубу прорвало, приезжай срочно»?
— Почти. Там написано: «Скидки на установку счетчиков».
— Дай сюда телефон.
— Нет.
— Дай. Сюда. Телефон.
— Алина, не начинай. Ты ведешь себя как рыночная торговка. Где твоя интеллигентность? Где твой диплом филолога?
— Мой диплом сейчас свернется в трубочку и засунется тебе в...
Я задохнулась от возмущения. Нет, ну каков наглец! Кирилл стоял посреди нашей спальни в одних трусах, прижимая айфон к груди, как мать младенца, и смотрел на меня с тем выражением оскорбленной добродетели, которое обычно бывает у котов, пойманных на краже сметаны.
Мы женаты десять лет. Десять лет, Кир! Я знаю, как он храпит, как он морщится, когда пьет невкусный кофе, и как он врет. Особенно как он врет. У него тогда дергается левое веко. Совсем чуть-чуть. Если не знать — не заметишь. Но я-то знаю. Я филолог, я, черт возьми, умею читать между строк, даже если эти строки написаны на лице моего благоверного.
— Кирилл, — я сделала глубокий вдох, пытаясь вернуть голос в нижний регистр. — Если это ЖЭК, то почему ты побледнел? Ты боишься высоких тарифов?
— Я не побледнел. Это освещение.
— Это совесть, Кирилл. Хотя о чем я... У тебя совести меньше, чем мяса в дешевых пельменях.
— Всё, я иду спать в гостиную. С тобой невозможно разговаривать, когда ты в таком состоянии.
— В каком «таком»? В состоянии прозревшей жены?
— В состоянии фурии. Спокойной ночи.
Он развернулся и, гордо вскинув подбородок, вышел из спальни. Дверь за ним не хлопнула — он слишком труслив для громких жестов. Она тихо, подленько щелкнула замком.
Я села на кровать. Руки дрожали. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разрастался холодный липкий ком. Я знала. Я чувствовала это уже полгода. Задержки на работе, новые рубашки, внезапная любовь к спортзалу, откуда он возвращался подозрительно свежим и пахнущим не потом, а дорогим гелем для душа. Но «ЖЭК»? Серьезно? Какая пошлость.
Я посмотрела на свое отражение в зеркале шкафа-купе. Тридцать два года. Волосы растрепаны, под глазами залегли тени, ночная рубашка, которую я купила неделю назад, чтобы его порадовать, теперь казалась нелепой тряпкой.
«Ну что, Алина, — сказала я себе вслух. — Добро пожаловать в клуб обманутых жен. Членский взнос — твое разбитое сердце и половина нервных клеток».
Спать я, конечно, не легла. Я пошла на кухню, достала из заначки бутылку вина и ноутбук. Если война, то информационная.
***
— Ну, конечно, это баба. Я тебе говорила, что он кобель, еще на свадьбе. Помнишь, как он на свидетельницу смотрел?
— Маша, заткнись. Ты на всех так говоришь.
— И всегда оказываюсь права!
На моей кухне собрался военный совет. Маша — моя подруга детства, циничная разведенка с двумя детьми и третьим размером груди, и Лена — «счастливая жена и мать», которая, впрочем, знала о мужских изменах больше, чем любой частный детектив, потому что читала переписки своего мужа каждую пятницу.
— Девочки, он записал её как «ЖЭК Аварийная». ЖЭК! — я плеснула себе еще вина. — У него фантазия как у зубочистки.
— Это классика, — авторитетно заявила Лена, откусывая эклер. — У моего бывшая была записана как «Валерий Петрович Шиномонтаж». А на деле — Вика, маникюрша. Ты проверяла детализацию звонков?
— Как? У него пароль сложнее, чем код запуска ядерных ракет. И фейс-айди.
— Слабачка. Надо было ночью, пока он спит, поднести телефон к его лицу.
— Я пробовала! Он проснулся и спросил, почему я на него так смотрю. Я сказала, что любуюсь. Он, гад, улыбнулся и перевернулся на другой бок.
Маша фыркнула:
— Любуешься... Надо было подушкой его придушить, пока тепленький. Ладно, давай думать логически. Если это «Аварийная», значит, они общаются часто. Значит, где-то они пересекаются. Где он пропадает?
— Работа. Спортзал. И... — я задумалась. — По субботам он ездит к маме. Помогать на даче.
— К маме? Зимой? На даче? — Лена подняла бровь. — Алина, ты дура или притворяешься? Что там делать зимой? Снег расчищать?
— Ну, он привозит картошку...
— Картошку можно купить в магазине. Он возит туда не картошку, а свой... инструмент, — Маша сделала неприличный жест. — Свекровь в курсе?
— Анна Петровна? Да она меня обожает! Она всегда говорит: «Алиночка, ты ангел, как ты терпишь моего оболтуса».
— Ага, — кивнула Маша. — Свекрови всегда так говорят. А сами внуков от любовниц нянчат, пока невестки на работе пашут. Едем на дачу.
— Когда?
— В субботу. Устроим облаву.
Я посмотрела на своих подруг. В их глазах горел тот самый огонь, который сжигал Трою. Мне стало страшно. И весело. Впервые за сутки мне стало весело.
— А если там никого нет?
— Тогда мы просто пожарим шашлыки и напьемся, — резюмировала Маша. — Но что-то мне подсказывает, что шашлык будет из Кирилла.
***
Суббота выдалась морозной. Мы загрузились в Машин внедорожник — он внушал больше уважения, чем мой маленький «Жук». Кирилл уехал час назад, якобы «чинить крыльцо».
— Главное — эффект неожиданности, — инструктировала Маша, выруливая на трассу. — Мы не звоним, не стучим. Мы врываемся.
— А если они... ну... в процессе? — робко спросила я.
— Тогда мы сделаем фото и отправим его маме. И начальнику. И в соцсети, — кровожадно пообещала Лена.
Мы подъехали к дачному поселку. Дом свекрови стоял на отшибе, у самого леса. Машина Кирилла была припаркована у ворот. Рядом стояла еще одна — красный «Матиз».
— Ага! — воскликнула Маша. — «Матиз»! Классическая тачка любовницы. Маленькая, красненькая, как прыщ на заднице.
— Может, это соседи? — с надеждой спросила я.
— Алина, не будь идиоткой. Соседи зимой тут не живут.
Мы вышли из машины. Снег скрипел под сапогами так громко, что казалось, нас слышно в Кремле. Мы крались к дому, как три ниндзя в пуховиках.
Окно на первом этаже светилось теплым желтым светом. Шторы были задернуты, но неплотно. Оставили щелочку.
Я подошла первая. Сердце колотилось где-то в горле. Я заглянула внутрь.
Кирилл сидел за столом. Перед ним стояла бутылка вина и тарелка с фруктами. Напротив него сидела женщина. Я видела только её спину — длинные темные волосы, обтягивающая водолазка.
Она смеялась. Закидывала голову назад, и я увидела профиль. Молодая. Красивая. Слишком красивая.
— Ну? Кто там? — прошипела Маша мне в ухо.
— Там баба. Брюнетка.
— Врываемся!
Маша, недолго думая, рванула дверь. Та оказалась не заперта. Мы влетели в прихожую, топая, как стадо бизонов.
— Сюрприз, твою мать! — заорала Маша, распахивая дверь в гостиную.
Кирилл подскочил, опрокинув бокал. Вино красным пятном расплылось по скатерти. Брюнетка обернулась.
Наступила тишина. Такая звонкая, что было слышно, как тикают часы на стене.
— Алина? — прохрипел Кирилл.
— Добрый вечер, — я шагнула вперед, чувствуя себя героиней дешевого сериала. — Познакомишь нас со своим «ЖЭКом»?
Девушка встала. Она была высокой, стройной и смотрела на нас не с испугом, а с... любопытством?
— Привет, — сказала она. — Так вот ты какая, Алина.
Ее голос показался мне смутно знакомым.
***
— Ты её знаешь? — Кирилл переводил взгляд с меня на брюнетку.
— Я? Нет. А должна? Это ты у нас специалист по коммуникациям с коммунальными службами.
— Алина, успокойся. Это не то, что ты думаешь.
— Да что ты! А что это? Делова встреча? Курсы кройки и шитья? Или вы репетируете сцену из «Камасутры»?
— Это моя сестра, — выпалил Кирилл.
Мы с девочками переглянулись.
— Сестра? — переспросила Маша. — У тебя нет сестры. Ты единственный ребенок в семье. Анна Петровна говорила.
— У меня есть сестра. Сводная. По отцу.
Брюнетка кивнула и протянула мне руку:
— Я Кристина. И да, мы с Кириллом действительно брат и сестра. ДНК-тест сделали месяц назад.
Я села на стул, потому что ноги перестали меня держать.
— Какой отец? Твой отец умер двадцать лет назад!
— Оказалось, не совсем, — Кирилл нервно хохотнул. — Точнее, у него была бурная молодость до мамы. Кристина нашла меня через соцсети.
— И почему ты молчал? Почему она записана как «ЖЭК»?
— Потому что мама не знает! — взвыл Кирилл. — Если она узнает, что у отца была дочь на стороне, её удар хватит. Она же его святым считала! Я хотел проверить, убедиться, узнать Кристину поближе, прежде чем... ну... вываливать это всё.
Я посмотрела на Кристину. Теперь я видела сходство. Тот же разрез глаз, тот же упрямый подбородок.
— «Купи кружевное белье», — вспомнила я. — Это тоже сестринская просьба?
Кристина покраснела:
— Это я просила. У меня магазин белья, я хотела подарить тебе комплект. Чтобы Кирилл сделал тебе сюрприз. Он же, балбес, размеров твоих не знает, я его просила сфотографировать бирки на твоем белье.
— Бирки? — я вспомнила, как неделю назад застала Кирилла роющимся в моем комоде. Я тогда решила, что он ищет заначку.
Маша разочарованно выдохнула:
— То есть секса не будет? В смысле, скандала?
— Похоже, нет, — пробормотала Лена, пряча телефон, на который уже начала снимать видео.
Но что-то меня царапало. Какая-то фальшь. Слишком гладко. Слишком быстро.
— Покажи паспорт, — сказала я Кристине.
— Что?
— Паспорт. Если ты его сестра, у вас должно быть что-то общее. Отчество? Фамилия?
— У меня фамилия мужа, — быстро ответила она. — А отчество... Да, Сергеевна. Как и у Кирилла.
Она полезла в сумочку.
***
Кристина достала паспорт. Я открыла его. «Волкова Кристина Сергеевна». Дата рождения... Стоп.
— Тебе двадцать пять? — спросила я.
— Ну да.
— Кирилл, твой отец умер двадцать лет назад. Если ей двадцать пять, значит, она родилась, когда твой отец был еще жив и женат на твоей матери. Значит, это была не «бурная молодость до», а полноценная измена в браке.
Кирилл побледнел. Теперь уже по-настоящему.
— Ну... да. Я не хотел тебе говорить, чтобы ты не думала плохо об отце.
— Врешь, — спокойно сказала я.
Я посмотрела на Кристину. Она нервно теребила край скатерти.
— Кирилл, — я подошла к мужу вплотную. — У тебя дергается веко.
— Алина, что ты начинаешь?
— Я начинаю заканчивать. Кристина, или как тебя там на самом деле. Сколько он тебе платит?
— Что? — девушка округлила глаза.
— За этот спектакль. «Сестра». Серьезно? Ты слишком молода для его сестры, но слишком стара для его дочери. А вот для любовницы — в самый раз. Но есть нюанс. Ты смотришь на него не как на любовника. Ты смотришь на него как на... банкомат.
В комнате повисла тишина. Кирилл опустил плечи. Весь воздух словно вышел из него.
— Ладно, — сказал он глухо. — Ты победила. Она не сестра.
— Слава богу! — воскликнула Маша. — Я уж думала, мы зря ехали.
— Она... она дочь Натальи.
— Какой Натальи? — я почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Наталья. Моя двоюродная сестра. Та самая, с которой мы не общаемся уже пятнадцать лет. Из-за глупой ссоры, из-за наследства бабушки.
— Кристина — дочь Натальи? — прошептала я. — Но Наталье сорок. Кристине двадцать пять. Она родила её в пятнадцать?
— В шестнадцать, — подала голос Кристина. — И выгнали её из дома. А Кирилл... Кирилл помогал.
Я смотрела на мужа. Десять лет брака. И он знал?
— Ты знал Наталью?
— Мы встречались. До тебя. Недолго. Потом она уехала, родила. Мы не общались. А полгода назад она нашла меня. У неё рак, Алина. Ей нужны деньги. Много денег. Я не мог тебе сказать. Ты же её ненавидишь. Ты бы не дала ни копейки.
— Я?! — я задохнулась. — Я ненавижу? Да я искала её пять лет! Это она сменила все номера!
***
Мы сидели на кухне. Вино было выпито. Маша и Лена тактично удалились в машину «покурить», оставив нас втроем.
— Почему ты мне не сказал? — я крутила в руках пустой бокал.
— Я боялся, — Кирилл сидел, обхватив голову руками. — Ты всегда так жестко говорила о ней. «Предательница», «воровка». Я думал, ты устроишь скандал. А ей нельзя нервничать.
— И ты решил устроить цирк с «ЖЭКом»? Ты возил деньги моей умирающей сестре и врал мне, что у тебя любовница? Ну, технически ты не говорил, но вел себя именно так!
— Я идиот, — согласился Кирилл.
— Ты не идиот. Ты трус. Ты решил за меня, что я бесчувственная стерва.
Я посмотрела на Кристину. Она сидела тихо, как мышка.
— Как она? — спросила я.
— Плохо, — тихо сказала девочка. — Четвертая стадия. Она не хотела, чтобы ты видела её такой. Она гордая.
— Гордая... Дура она гордая. И я дура.
Слезы, которые я держала в себе сутки, наконец-то прорвались. Я плакала не из-за измены, которой не было. Я плакала из-за того, что мой муж, человек, с которым я спала в одной постели десять лет, считал меня монстром. Способным отказать умирающей сестре.
Кирилл попытался меня обнять. Я оттолкнула его.
— Не трогай.
— Алина, прости. Я хотел как лучше.
— «Как лучше» — это честно. А ты... ты построил стену из лжи. И ради чего?
— Ради того, чтобы ты оставалась счастливой, — тихо сказал он. — Чтобы ты жила в своем идеальном мире, где нет рака, нет старых обид, нет боли. Я хотел тебя защитить.
— От жизни? Ты хотел защитить меня от жизни?
Я встала.
— Поехали.
— Куда? — не понял Кирилл.
— К Наталье. Где она? В хосписе? Дома?
— В частной клинике. Я оплачиваю.
— Поехали. Сейчас.
***
Мы ехали молча. Маша и Лена, узнав правду, притихли и поехали домой, пообещав «быть на связи». Я смотрела на профиль мужа. Он казался мне чужим. И одновременно — болезненно родным. Он заботился о моей сестре. Он тратил наши сбережения (теперь понятно, куда делся отпуск на Мальдивах), чтобы спасти человека, которого я считала врагом. Это был поступок. Поступок настоящего мужчины.
Но он врал мне. Он не доверял мне.
Мы вошли в палату. Наталья лежала на высокой кровати, маленькая, высохшая, почти прозрачная. От той цветущей красавицы, которой я её помнила, остались только глаза. Огромные, испуганные глаза.
— Алина? — её голос шелестел, как сухая листва. — Ты пришла меня добить?
— Дура, — я села на край кровати и взяла её за руку. Рука была холодной и невесомой. — Я пришла сказать, что ты мне должна пять тысяч рублей еще с девяносто восьмого года. И пока не отдашь, помирать не смей.
Она улыбнулась. Слабой, кривой улыбкой.
Кирилл стоял у двери, не решаясь войти.
Мы просидели там час. Говорили ни о чем. О погоде, о Машиных любовниках, о новом законе о такси. О прошлом — ни слова. О будущем — тоже. Будущего у нас было слишком мало.
Когда мы вышли из клиники, уже светало. Морозный воздух обжигал легкие.
— Алина, — Кирилл остановился у машины. — Что теперь будет? С нами?
Я посмотрела на него. На его усталое лицо, на щетину, на виноватые глаза.
Я могла бы простить. Наверное. Со временем. Я могла бы оценить его благородство.
Но я не могла забыть того, что он записал мою сестру как «ЖЭК». И того, что он полгода жил двойной жизнью, считая меня недостойной правды.
— Я не знаю, Кирилл, — честно сказала я. — Я правда не знаю. Ты спас мою сестру, но убил наш брак. Иронично, правда?
— Мы можем попробовать...
— Можем. А можем и не пробовать. Сейчас я хочу домой. Спать. А ты... ты поезжай к маме. По-настоящему. Ей тоже нужна правда.
— Алина...
— Всё, Кирилл.
Я села в свой маленький «Жук», который Маша предусмотрительно пригнала к клинике. Завела мотор. Включила радио. Играла какая-то дурацкая попсовая песня про «уходи и дверь закрой».
Жизнь продолжалась. Не идеальная. Не глянцевая. Моя.
И я точно знала одно: следующий контакт в моем телефоне будет записан только под настоящим именем. Даже если это будет просто «Сантехник».
А что больнее и опаснее для отношений: сама тайна — или то, что близкий человек, скрывая её, заранее записал вас в «не тех», кому нельзя доверить правду (и тем самым лишил права выбрать — помочь, простить или уйти)?