В России было только четыре полных кавалера ордена Святого Георгия: Кутузов, Барклай-де-Толли, Паскевич и Дибич.
Первых двух помнят все, о третьем знают многие историки. А вот Дибича-Забалканского, который перешёл через «непроходимые» Балканы и стоял у ворот Константинополя, забыли напрочь.
Может быть, потому, что угас он не от турецкой пули, а от стечения определённых обстоятельств и усердия собственных врачей?
Прусский коротышка в русской гвардии
Читатель, надеюсь, не удивится, узнав, что при рождении нашего героя звали вовсе не Иваном Ивановичем.
В метрике силезского городка Грослейпе значилось: Ганс Карл Фридрих Антон фон Дибич-унд-Нартен.
Отец его был бароном, служил когда-то адъютантом у самого Фридриха Великого, а когда перебрался в Россию, то стал здесь Иваном Ивановичем, так уж повелось.
Юный Ганс учился в Берлинском кадетском корпусе и подавал блестящие надежды. Правда, не на военном поприще (какой из него вояка с маленьким ростом), а в науках. Мальчик был начитан, усидчив и честолюбив.
Отец выхлопотал ему перевод в Россию, и в 1801 году шестнадцатилетний прапорщик Дибич явился в казармы лейб-гвардии Семёновского полка.
Дмитрий Мережковский, описывая эту сцену много позже, не удержался от иронии:
«Голова Дибича приходилась едва по плечо собеседнику; карапузик маленький, толстенький, с большой головой и кривыми ножками...»
Семёновцы в ту пору были исполинами, их отбирали по росту. Дибич среди них смотрелся как гриб-боровик в еловом лесу. Но императору Александру доложили, что юноша весьма способен, и прапорщика оставили в полку.
Пока товарищи проводили время в петербургских трактирах, Дибич корпел над русской грамматикой и военными науками. Всё у него было по порядку, всё по расписанию.
Впрочем, злые языки утверждали, что усердие молодого офицера объяснялось проще: на балах с дамами он робел и краснел, а в казарме чувствовал себя увереннее.
От Аустерлица до Парижа
Боевое крещение Дибич прошёл при Аустерлице, в «битве трёх императоров», которая обернулась для русской армии провалом.
20 ноября 1805 года французская картечь разорвала ему кисть правой руки. Любой другой покинул бы поле боя, но Дибич перехватил шпагу левой рукой и остался в строю до конца сражения.
Потом ему вручили золотую шпагу с надписью «За храбрость». Этой наградой, обычно удостаивали старших офицеров, а не двадцатилетних прапорщиков.
В кампаниях 1806–1807 годов он уже командовал разведротой, так называемым «летучим отрядом» при князе Багратионе. Иван Иванович добывал «языков» и доставлял донесения из-за линии французских аванпостов.
При Гейльсберге по его совету расположили батарею на правом берегу реки Алле: фланговый огонь остановил атаку маршала Сульта и спас отступавшую русскую пехоту. За это Дибич получил орден Святого Георгия четвёртой степени.
В Отечественную войну 1812 года Дибич был уже полковником, обер-квартирмейстером корпуса Витгенштейна. Под Клястицами он с тремя тысячами ополченцев захватил мост и остановил наступление французов. За этот подвиг получил Георгия третьей степени.
Но главное было впереди.
В марте 1814 года союзные армии гнали Наполеона по Франции, однако никак не могли его добить. Император французов, имея под рукой вдвое меньше войск, бил противников поодиночке, отбрасывал их фланговыми ударами, и казалось, что войне не будет конца.
12 марта Александр I собрал генералов на совет. Они решал, чтоит ли преследовать Наполеона или идти прямо на Париж.
Барклай-де-Толли стоял за преследование. Дибич, он уже был в звании генерал-лейтенанта и считался доверенным лицом государя, предложил компромисс: часть войск пусть идёт за Наполеоном, а остальные выдвигаются на столицу.
Генерал Толь высказался решительнее и предложил отправить за французским императором только кавалерию, мол, пусть изображает погоню, а главные силы бросить на Париж. Александр одобрил план Толя.
Через неделю русские войска вошли в столицу Франции. Наполеон отрёкся от престола. А генерал Дибич, которому не исполнилось и тридцати лет, вернулся в Петербург одним из героев войны.
Три дня через непроходимые горы
Женился Дибич лишь на четвертом десятке. Супругой его стала баронесса Анна фон Торнау, которую в свете звали Женни. Она приходилась племянницей знаменитому Барклаю-де-Толли. Брак остался бездетным.
Уже тогда Дибич носил графский титул и возглавлял Главный штаб. Кстати, именно он оказал неоценимую услугу Николаю I, первым сообщив о заговоре декабристов. Он же отдал приказ об аресте Пестеля буквально накануне событий на Сенатской площади.
Николай таких услуг не забывал.
В 1828 году началась очередная война с Турцией. Ивана Ивановича отправили на Балканы - пока без определённой должности, но с правом писать императору напрямую.
Он командовал армией через голову официального главнокомандующего, старого фельдмаршала Витгенштейна. Тому оставалось только подписывать чужие приказы и отвечать за неудачи.
В феврале 1829 года Николай прекратил эту комедию и назначил Дибича главнокомандующим официально. Война шла ни шатко ни валко: турки засели в крепости Шумла, русские топтались под её стенами. Штурмовать - означало положить половину армии. Если же обходить, то можно оставить в тылу сорокатысячный гарнизон.
И тут Дибич решился на авантюру.
Он оставил под Шумлой заслон и с тридцатью семью тысячами солдат двинулся на юг, к Балканским горам. Турецкое командование было убеждено, что прорыв через Балканы невозможен: горы считались непроходимыми, ни одна армия за всю историю русско-турецких войн не пыталась их форсировать.
Дибич попытался.
Одиннадцать дней войска шли по едва проходимым дорогам, под палящим зноем. Сто пятьдесят вёрст по горам. Сам хребет одолели за три дня, а турки просто не успели организовать оборону. Русские разъезды появились в долинах Румелии так внезапно, что местные гарнизоны сдавались без боя.
Дибич докладывал государю:
«Балканы, считавшиеся непроходимыми в течение стольких веков, пройдены в три дня, и победоносные знамёна Вашего Величества развеваются на стенах Миземврии, Ахиолы и Бургаса, среди населения, которое встречает наших храбрецов как освободителей и братьев!»
8-го августа русские полки без единого выстрела вошли в Адрианополь, вторую столицу Османской империи. До самого Константинополя оставалось всего несколько дневных переходов. Осознав критичность положения, султан поспешил запросить мира.
Прусский военный теоретик Мольтке писал потом:
«Дибич прибыл к Адрианополю с тенью армии, но с репутацией непобедимости».
И правда: от жары, болезней и боёв у главнокомандующего осталось не больше двадцати пяти тысяч штыков, а по некоторым данным и вовсе семь тысяч. Турки, впрочем, об этом не знали. Они видели только, что русские стоят у ворот их столицы.
13-го июля 1829 года к фамилии графа Дибича прибавилось почётное именование «Забалканский». В сентябре ему вручили фельдмаршальский жезл, в ноябре наградили орденом Святого Георгия первой степени.
Он стал четвёртым и, как оказалось, последним полным кавалером этой награды в истории Российской империи.
Почему его звали «Самовар»
Несмотря на громкие победы, в войсках Дибича не жаловали, считая «пруссаком» и выскочкой. Внешность фельдмаршала не добавляла ему авторитета: тучный, низкорослый, с непропорционально большой головой, вросшей в плечи, и вечно всклокоченной рыжей шевелюрой.
Из-за коротких ног он был никудышным наездником, а его мундир часто выглядел неряшливо.
А ещё его взрывной темперамент. Современники шутили:
«Дибич - человек добрейший, но кипит, точно самовар. Не ровен час, и он ошпарит брызгами!»
В гневе он угрожал гауптвахтой, судом и расстрелом! Адъютанты трепетали. Однако буря утихала так же быстро, как и начиналась: через несколько минут граф остывал, отменял наказания и, если был неправ, непременно извинялся.
За эту кипучесть нрава его и прозвали «Самоваром». После турецкой кампании солдаты добавили восточного колорита: «Самовар-паша».
Дамского общества фельдмаршал избегал. На балах терялся, в светских разговорах путался. Зато оживлялся, когда речь заходила о военных науках или истории. В узком кругу единомышленников мог говорить часами.
Жена его, Женни, угасла в марте 1830 года. Дибич похоронил её на Волковом лютеранском кладбище в Петербурге. Ему оставалось жить чуть больше года.
Злополучная бутылка
В ноябре 1830 года Польшу охватило восстание. Николай I срочно отозвал своего фаворита из Берлина, где тот вёл переговоры, и поручил ему подавить мятеж. Дибич, не скрывая самоуверенности, обещал справиться «одним ударом».
Не вышло.
Кампания затянулась на месяцы. В феврале 1831 года при Грохове, под самой Варшавой, состоялось кровопролитное сражение, и ни одна из сторон не добилась решительного перевеса.
Русские потеряли более девяти тысяч человек, поляки около двенадцати тысяч, но столицу удержали. Иван Иванович не решился на штурм: не было ни резервов, ни осадной артиллерии.
Терпение Николая I иссякло. В апреле он отправил главнокомандующему послание, в котором писал о своей глубокой тревоге, подчеркивая, что не видит в распоряжениях фельдмаршала никакой надежды на успех, как не видит и ясности в его мыслях.
Для Дибича, привыкшего купаться в монаршей милости, эти строки стали тяжелейшим ударом.
В мае Дибич всё же одержал победу при Остроленке, разбив польский корпус. Но радоваться было некогда, потому что в армии свирепствовала холера. Солдаты умирали сотнями, да и сам главнокомандующий едва держался, и в последние недели жаловался на желудок.
28-го мая фельдмаршал обедал у графа Витта в селе Клещево, близ Пултуска. Он был весел, шутил, никому и в голову не приходило, что он нездоров. После обеда, по обыкновению, прогулялся и отправился спать.
Перед сном Дибич всегда выпивал стакан-другой шампанского по своей давней привычке. В тот вечер слуга подал бутылку, откупоренную накануне. Вино успело скиснуть, но станет ли денщик беспокоить фельдмаршала из-за такого пустяка.
В одиннадцатом часу вечера фельдмаршала разбудило срочное донесение. Он выглядел бодрым, отдал распоряжения и вернулся в постель. Но уже в третьем часу ночи проснулся от резкого приступа болезни. Дибич подозвал слугу, однако категорически запретил поднимать тревогу и будить врача.
Спрашивается, почему? Всё дело в характере. Граф ненавидел суету вокруг своей персоны и доставлять беспокойство окружающим. Сыграла роль и немецкая педантичность, мол, зачем тревожить доктора среди ночи, если можно дотерпеть до утра.
В четвёртом часу боль усилилась. Фельдмаршал снова позвал слугу и велел передать лейб-медику Шлегелю, чтобы тот зашёл, «когда проснётся».
«Тотчас же пустить кровь!»
Утром доктор Шлегель вошёл в спальню главнокомандующего и обомлел. Перед ним лежал человек в критическом состоянии, с явными признаками сильнейшего обезвоживания.
Читатель, не знакомый с медициной начала девятнадцатого века, может подумать, что врачи сделали всё возможное и будет прав, ведь они действительно сделали всё, что тогда считалось правильным.
Беда в том, что наука того времени заблуждалась.
Холера опасна именно стремительной потерей жидкости. Сегодня любой врач знает, что необходимо восполнить баланс воды и солей. В 1831 году светила медицины лечили холеру иначе. Изможденному организму назначали кровопускание и ставили пиявки, то есть лишали его последних сил.
Шлегель действовал строго по протоколу. Тотчас же пустили кровь. Поставили пиявки и приготовили горячую ванну. К семи часам утра состояние больного, казалось, стабилизировалось, даже судороги стали реже. Но это было затишье.
К умирающему допустили графа Орлова. Собрав последние силы, Дибич прошептал:
«Передайте Его Величеству, что я умираю охотно. Я честно исполнил свой долг и счастлив запечатлеть смертью верность Государю».
Граф Толь в донесении описывал последние часы командира: страдания больного постепенно утихли, дыхание стало тяжелым, взгляд погас. В 11 часов утра армия лишилась своего предводителя. С момента появления первых симптомов до кончины прошло всего восемь часов.
Тело перевезли в столицу и предали земле на Волковом лютеранском кладбище, рядом с супругой. Вскоре та же болезнь унесла и великого князя Константина Павловича.
Польский мятеж подавил уже фельдмаршал Паскевич, взявший Варшаву штурмом в сентябре 1831 года и написавший в Петербург:
«Варшава у ног Вашего Величества».
А Дибича-Забалканского постепенно забыли. На памятнике «Тысячелетие России» в Новгороде есть его фигура рядом с Кутузовым, Барклаем, Суворовым. Но много ли найдётся сегодня людей, способных её узнать?