Вот и пришёл Новый год. В эти предновогодние и новогодние дни по интернату стоит мягкий, будто сонный гул — шёпоты, смех, ожидание. Будто сама атмосфера пропитана чем‑то добрым, тихим, сокровенным. Многие ждут маленького чуда, подарков, хоть капельки волшебства, которое сможет осветить их будни.
Я, как обычно, переоделся в Деда Мороза и вместе со Снегурочкой отправился по отделениям поздравлять всех‑всех. Как ни странно, первыми на шум выскочили сотрудники. Они радовались не меньше ребят — смеялись, обнимались со мной, наперебой просили фотографию. Я, конечно, не мог отказать девушкам в прикосновении к чуду, хотя в костюме было так жарко, что казалось, еще немного — и растает вовсе не снег, а сам Дед Мороз.
Зайдя в отделения милосердия, мы прошлись по старичкам. Они, словно вновь став детьми, стали рассказывать мне стишки — сбиваясь, путая строки, но с такой трогательной старательностью, что сердце мягчало само собой. В ответ я вручал им сладкие подарки, а они светились, как новогодние гирлянды.
Алексей Степаныч загадал желание, чтобы этой ночью медсестра наконец дала ему посмотреть новогоднее обращение Ельцина. По его словам, уже который год подряд ему включают поздравления Михаила Задорного, и он очень этим недоволен. Я пообещал, что президентское обращение он точно увидит, но про Ельцина ничего не сказал — только заметил, что нынешний президент куда лучше. Алексей Степаныч посмотрел внимательно, даже прищурился и сказал
— И то правда! Я ведь с ним раньше работал... ну, молодые ещё были. Он тогда к бутылке прикладывался сильно. А сейчас, наверное, ещё больше.
Я улыбнулся и сказал, что нынешний-то президент вообще не пьёт.
— Какой молодец! — вздохнул Алексей Степаныч и снова погрузился в свою временную яму, где прошлое казалось ему ближе и понятнее настоящего.
Потом мы зашли в отделение, где жили молодые парни, прикованные к коляскам. Они встречали нас так искренне, что казалось — колёса под ними вот-вот начнут подпрыгивать от радости. Среди них был мой герой прошлых рассказов — Саша. Он специально выучил стишок для Деда Мороза, и пока он читал его, мы слушали, затаив дыхание. Стихи были простые, но такие тёплые, что мороз на окне будто дрогнул. В конце Саша пожелал, чтобы в новом году его Диана приходила к нему почаще. Получив подарок, он попросил Снегурочку спрятать его под подушку — чтобы потом отдать своей любимой. Эта детская, чистая преданность резанула душу сильнее любых больших трагедий.
Чем дальше мы шли по отделению милосердия, тем тяжелее становилось. Там лежали те, кто уже не мог подняться с койки. Некоторые не понимали, кто мы, откуда, зачем. Их мир был тихим и замкнутым, и в него чаще всего заглядывали только те, кто менял памперсы, кормил или отвозил их в баню — чтобы отмыть и привести в порядок.
Но сегодня к ним пришёл Дед Мороз.
Мишка смотрел на меня долгим, грустным взглядом. В его глазах светилось слабое, но настоящее счастье — будто он всеми силами цеплялся за этот миг. Болезнь пожирала его изнутри так стремительно, что это было видно даже без слов. Он уже почти не мог говорить — только слегка улыбнулся, поднял руку и помахал. А дальше общался только глазами: ясными, тихими, будто уже прощаясь сразу со всеми праздниками, с годами, с миром. В его молчаливом взгляде было так много благодарности, что внутри всё сжималось — от чистой, светлой боли.
Поздним вечером я увидел, как к нему приехала реанимация. Уже переодевшись в санитарскую одежду, я вместе с медбратом переложил его на носилки. Его рука — лёгкая, почти невесомая — задержалась в моей ладони на миг. Это было похоже на последнее рукопожатие перед холодом, из которого уже не возвращаются. Я понимал это. И он, кажется, тоже.
А утром первого января на пост медсестры поступил звонок из больницы. Миша умер.
Я был в тот день не Дедом Морозом, а проводником. Я провёл праздник по коридорам, где он сталкивался с разными формами человеческого существования — от детского восторга до предсмертной благодарности. И понял главное: чудо — не в том, чтобы исполнить желание. Чудо — в том, чтобы прийти. Даже если твой приход совпадает с чьим-то уходом. Потому что в этом стёртом до хрипоты мире, где люди умирают под бой курантов, сам факт, что кто-то надевает бороду и идёт к ним — уже акт титанического, почти бессмысленного, но святого сопротивления забвению.
Конечно, Дед Мороз был не только в одном отделении. Мы прошлись по всем — но это уже истории для следующих рассказов.
И — по нашей доброй традиции — обнял, приподнял, покружил, поставил. Я с прошлого года вас так не кружил! Как же вы мне все дороги.