Вчерашний вечер Алиса помнила лишь обрывками. Смутные картинки: смех подруг, липкие от чего-то сладкого бокалы, громкая музыка, от которой дрожали стены. Главным же с утра была раскалывающаяся голова. Казалось, череп вот-вот треснет пополам.
Она лежала, уткнувшись лицом в прохладную подушку, и молилась о тишине и темноте. Но дверь в комнату открылась. На пороге стояла мать. Молча. По ее собранным, жестким губам, по бровям, сведенным в одну черту, по тому, как она держала руки, скрестив их на груди, было ясно: шторм уже здесь, и он будет ураганным.
– Прости, – выдохнула Алиса, не поднимая головы, – мы вчера немного… посидели. Совсем чуть-чуть.
Она запнулась, потому что увидела движение. Не резкое, а обдуманное, неотвратимое. Мать разжала руки, шагнула к комоду, открыла верхний ящик – тот, где лежали отцовские вещи. И вытащила оттуда старый, потрепанный кожаный ремень. Он свисал из ее руки тяжелой, знакомой с детства угрозой.
– Ну, ма-а-ам, – заныла Алиса, инстинктивно прикрываясь одеялом. – Ну прости! Ну что ты! Я больше не буду!
– Знаешь, – холодно и четко произнесла мать, подходя к кровати. – Ладно, ты напилась. Это плохо, безмозгло и отвратительно. Но… еще можно понять. Разбитая любовь, дурость молодости, все такое. – Она сделала паузу, и в этой паузе повисло что-то гораздо более серьезное, чем гнев на вчерашнюю пьянку. – Но зачем… Зачем ты набила ЭТУ тату?
Тату?
Алису будто окатили ледяной водой. В голове пронесся вихрь – смех, дерзкая идея, крики «Давай!», «Это будет легендарно!», поездка на такси в сомнительное место… Но само изображение – сплошная белая дыра. Пустота.
– Про… про какую тату? – слабо пробормотала она.
Мать смотрела на нее с каменным лицом.
– Не помнишь? – спросила она с леденящей иронией. – Вчера еще хвасталась, в телефоне рассылала фото всем. Память на всю жизнь говорила.
Алиса почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Паника, острая и тошнотворная, сменила похмельный туман. Надо защищаться.
– Ну, мама, я же взрослая уже! – выпалила она, пытаясь придать голосу твердости. – Мне восемнадцать! Я сама за себя отвечаю!
– Взрослая? – мать странно усмехнулась. Она медленно, почти небрежно, убрала ремень обратно на комод. Этот жест был почему-то страшнее, чем если бы она его подняла. – Ну что ж, взрослая. Тогда иди посмотри, что ты там, взрослая, набила. На правом плече. Сходи. Полюбуйся.
Внутри все сжалось в ледяной ком. Алиса на автомате сползла с кровати. Ноги были ватными, в висках стучало. Она прошла по коридору, словно на эшафот, и зашла в ванную. Холодный кафель, яркий свет, безжалостное зеркало во всю стену.
С закрытыми глазами она стянула майку с левого плеча. Сделала глубокий вдох. Открыла.
И замерла.
Минуту. Две. Мозг отказывался обрабатывать информацию.
На бледной коже ее плеча красовалось… это.
Контур был вполне профессиональным, цвета яркие, сочные. Изображен был Владимир Ильич Ленин. Но не суровый вождь с острым взглядом и кепкой, а… в образе Сейлор Мун. Его узнаваемое лицо с бородкой и серьезным выражением было вставлено в силуэт девушки-воина из знаменитого японского аниме: форма в морском стиле с большим бантом на груди, мини-юбка, длинные белые перчатки с оборками. В руке он держал не книгу «Государство и революция», а волшебный жезл. А внизу, изящным готическим шрифтом, шла легендарная, измененная кричалка Сейлор Мун:
«ЛУННАЯ ПРИЗМА, ДАЙ КОММУНИЗМА!»
Алиса молча смотрела. Сначала в оцепенении. Потом в голове начали всплывать обрывочные воспоминания: спор о симбиозе поп-культуры и истории, истерический хохот, пьяная гениальная идея «освободить пролетариат от цепей скуки»… Она стояла, уставившись на свое плечо, на этого гибридного Ленина-воительницу в оборках, и чувствовала, как внутри нее нарастает неконтролируемая волна. Горло свело судорогой. Слезы? Да, они уже подступали к глазам – слезы ужаса, стыда и осознания всей нелепости произошедшего.
Но одновременно из глубины души, сквозь панику и похмелье, пробивалось другое чувство. Сначала тихий смешок, потом судорожная икота. Картина была настолько абсурдной, настолько сюрреалистичной и идиотской, что переходила все границы трагедии, превращаясь в фарс.
Она смотрела в зеркало, на свое перекошенное лицо, на красочного вождя мирового пролетариата в матроске, и не знала, что делать – разрыдаться навзрыд или хохотать до боли в животе.
А из коридора донесся ровный, лишенный всяких эмоций голос матери:
– Ну что, взрослая? Понравился твой политико-анимешный манифест? Завтра бабушка приедет, покажешь. Она тоже оценит.
И зная характер бабушки, Алиса в тот момент просто понадеялась, что до завтра она не доживёт :)