Мои пальцы скользнули по глянцевой бумаге. Сумма внизу была пропечатана чётко, жирным шрифтом: «24 990 рублей. Пиротехника и фейерверки. Спасибо за покупку».
Я стоял на кухне, где всё ещё пахло вчерашним оливье и какой-то тяжёлой, застоявшейся праздничной духотой. 4 января. Самое время выносить мусор и подводить итоги.
В ведре лежала моя надежда на спокойный год.
— Лена, — я говорил тихо, но она услышала. — Лена, иди сюда.
В дверях кухни появилась жена. В новом халате — бархатном, с золотой оторочкой. Ещё одна «мелочь», которую я в суете тридцать первого декабря пропустил мимо ушей.
Она выглядела помятой, глаза опухшие. Три дня мы принимали гостей: её сестру с мужем, племянников, каких-то дальних родственников из Сызрани. Стол ломился. Икра красная, икра чёрная (я думал — имитация, но теперь внутри шевельнулся нехороший холодок), осётр, три вида горячего.
И тот салют.
— Что? — спросила она, запахивая халат.
— Это что? — я протянул ей чек.
Лена поморщилась, будто я сунул ей под нос что-то тухлое.
— Ну чек. Выкинула случайно мимо пакета, наверное. Андрюш, давай потом? Голова раскалывается.
— Нет, не потом. Ты сказала, что салют подарил твой брат. Сказала: «Колька привез коробку, хочет племянников порадовать». А здесь дата — тридцатое декабря. И оплата твоей картой.
Она молчала. Я видел, как бегают её глаза — от чека к моему лицу, потом на банку с недоеденной икрой, заветренной и никому уже не нужной, стоящую на столе среди грязных тарелок.
Цена "шикарной жизни"
— Андрей, ну какая разница? — выдохнула она, включая лучшую защиту, нападение.
— Праздник же был! Ты видел, как дети радовались? Как Светка смотрела? Она же чуть не лопнула от зависти, когда мы эту батарею запустили!
— Двадцать пять тысяч, Лена. Это половина от того, что я отложил на ремонт машины. С какой карты ты платила?
Она отвернулась к окну, начала нервно теребить пояс халата.
— С кредитки.
Пол под ногами стал ватным. У нас не было кредиток. Я вообще против долгов — старая закалка, знаете ли. Берешь чужие и на время, отдаешь свои и навсегда. Но у Лены была какая-то своя карта, которую она завела «на всякий случай», «мало ли что».
— Покажи приложение, — сказал я.
— Не буду. Это мои частные границы! — голос сорвался на визг.
— Лена, мы живём в одной квартире, едим из одного холодильника, и если к нам придут взыскатели, они придут к нам обоим. Открой приложение. Сейчас.
Она фыркнула, достала телефон из кармана халата и, тыкая в экран с такой силой, будто хотела его проломить, сунула мне под нос.
Я посмотрел на цифры. Желудок скрутило в тугой ледяной узел.
Минус сто двадцать четыре тысячи
Я сел на табуретку, потому что ноги перестали держать.
— Сто двадцать четыре… — прошептал я. — Лена, ты понимаешь, что натворила? На что?
— Ну… — она начала загибать пальцы, и в голосе её появились плаксивые нотки оправдания.
— Платье. Я не могла встречать год Лошади в старье, это плохая примета! Продукты. Ты же сам сказал: «Накрой стол достойно». Подарки… Светке я купила мультиварку, она давно хотела…
— Ты купила Светке мультиварку за двенадцать тысяч в кредит? — я поднял на неё тяжелый взгляд. — Светке, у которой муж зарабатывает в 3 раза больше меня?
— Нельзя ударить в грязь лицом! Они к нам приехали! Они должны видеть, что у нас всё хорошо!
— У нас всё хорошо? — я обвел рукой кухню. — У меня зарплата шестьдесят. У тебя — тридцать пять. А долг — сто двадцать четыре. Под какой процент?
Я забрал у неё телефон. Тридцать восемь процентов годовых.
Знаете это чувство, когда вы долго строили карточный домик, не дышали на него, а потом кто-то просто открыл форточку? Вот так я себя чувствовал.
Я вспомнил тот вечер. Мы стояли на балконе, грохотал этот проклятый салют. Разноцветные огни разрывали небо, сыпались золотым дождём.
Лена смеялась, обнимала сестру, кричала: «С Новым годом! С новым счастьем!». Я стоял рядом и думал: «Как хорошо, что брат помог, хоть на пиротехнику тратиться не пришлось».
А в небо улетали мои деньги. Каждая вспышка — тысяча рублей. Ба-бах — минус тысяча. Ба-бах — ещё одна.
Красиво горело. Дорого.
— Андрей, ну не начинай, — заныла Лена, видя, что я молчу.
— Деньги — это энергия! Их надо тратить легко, тогда они вернутся. Я слушала марафон, там говорят…
— Замолчи, — сказал я. Не громко, но она осеклась.
Праздник кончился
Я встал, подошел к столу, взял ту самую банку с икрой. Половина осталась. Икринки сморщились, подсохли. Пять тысяч за банку. Я видел ценник в истории операций.
— Энергия, говоришь?
Я взял ножницы, которые лежали на подоконнике. Обычные кухонные ножницы, которыми мы резали плавники рыбе.
— Давай сюда карту.
— Что? — она попятилась к стене. — Не дам. Это моя карта!
— Лена, послушай меня внимательно. Или ты даешь мне карту сейчас, и мы решаем это как семья. Или я собираю вещи и уезжаю к матери. И ты платишь этот долг сама со своей зарплаты библиотекаря. У тебя платеж будет тысяч двенадцать в месяц. Половина зарплаты. Как жить будешь? Энергией питаться?
Она замерла. Губы задрожали. В её глазах я видел не раскаяние, нет. Я видел страх ребенка, которого поймали с поличным, и злость на взрослого, который посмел испортить игру.
Она медленно пошла в коридор, рылась в сумке. Вернулась и швырнула кусок золотистого пластика на стол.
— Подавись! Вечно ты всё портишь! Скупердяй! У всех мужья как мужья, а ты… Я просто хотела праздника! Я хотела почувствовать себя женщиной, а не посудомойкой!
Я взял карту. Золотая. Красивая. Статусная.
Взял ножницы.
Хруст пластика в тишине прозвучал громче, чем тот салют. Я разрезал её пополам. Потом ещё раз. Магнитная лента, чип, имя владельца — всё превратилось в блестящую крошку на липкой клеёнке.
Лена смотрела на это завороженно, прижав руки к груди, будто я резал не пластик, а её любимое платье.
— Всё, — сказал я, сметая обломки в ладонь. — Праздник кончился, Лена.
Я подошел к мусорному ведру и высыпал остатки карты прямо на картофельные очистки и тот самый чек за салют.
— А теперь садись, — я выдвинул стул. — Будем считать.
— Что считать? — всхлипнула она.
— Будем считать, сколько месяцев мы будем есть «лапшу быстрого приготовления», чтобы закрыть твою «энергию».
Я достал блокнот и ручку.
— Садись, я сказал.
Финансовая диета
Лена села. Она примостилась на краешке стула, ссутулившись, подобрав под себя ноги в пушистых носках. Бархатный халат уже не казался роскошным, он выглядел нелепо, как бальное платье в утреннем троллейбусе.
— Будем считать, — я открыл чистую страницу.
— Долг сто двадцать четыре тысячи. Процент — тридцать восемь. Если платить минимальными платежами, мы будем гасить его года 3. И отдадим банку еще тысяч 70 сверху. Тебе нравится такой расклад?
— Нет, — буркнула она, глядя в пол.
— Мне тоже. Гасить надо быстро. За полгода. Это по двадцать с лишним тысяч в месяц.
Я писал цифры, и каждая из них ложилась на бумагу тяжёлым камнем.
— Моя зарплата — шестьдесят. Коммуналка — восемь. Продукты, проезд, аптека — ну, пусть тридцать, если сильно ужаться. Остается двадцать две.
Я посмотрел на неё поверх очков.
— Твоя зарплата — тридцать пять.
— Я не могу всю зарплату отдавать! — она встрепенулась, как испуганная птица. — Мне нужно на проезд, на обеды, колготки даже!
— На проезд — две тысячи. Обед — из дома, в контейнере. Колготки зашьёшь, если порвутся под брюками.
— Ты издеваешься? — её глаза снова наполнились слезами. — Я что, нищая? Светка вон каждый месяц на ногти ходит, а я…
— А Светка не просадила сто двадцать тысяч на пускание пыли в глаза! — я хлопнул ладонью по столу так, что звякнула ложка в грязной чашке.
— Лена, ты понимаешь, что ты сделала? Ты украла у нас безопасность. У нас нет запаса. Если завтра у меня заболит зуб или сломается машина — нам нечем платить. Мы голые, Лена. В бархатном халате, но голые.
Она замолчала. В кухне повисла тишина, нарушаемая только гудением холодильника. Этот звук вдруг показался мне очень уютным и честным.
Холодильник просто работал, он не притворялся, что он лучше, чем есть.
Вкус расплаты
Я встал и открыл шкафчик с бакалеей. Там, в глубине, за банками с горошком, лежала пачка лапши быстрого приготовления. «Куриный вкус». Я купил её месяц назад, когда мотался по делам и не успел пообедать, да так и бросил.
Я достал пачку, разорвал шуршащую упаковку. Высыпал сухой брикет в глубокую тарелку. Посыпал сверху химической приправой.
— Ты это будешь есть? — скривилась Лена.
— Мы будем есть это.
Я щелкнул кнопкой чайника.
— В холодильнике полно еды! Осетрина, салаты! — в её голосе звучало искреннее возмущение.
— Осетрину мы доедим. А новой не будет. Полгода, Лена. Полгода жесткой экономии. Никаких гостей. Никаких подарков. Никаких «хочу».
Чайник закипел. Я залил лапшу кипятком, накрыл тарелкой. По кухне поплыл знакомый, дешевый, но почему-то успокаивающий запах студенчества и командировок.
— Знаешь, — сказал я, глядя, как пар поднимается от тарелки. — Самое смешное, что Светке всё равно. Она уехала и забыла. Она даже не вспомнит этот салют через месяц. А мы будем платить.
Лена вдруг заплакала. Не так, как раньше — визгливо и напоказ, а тихо, по-настоящему. Она закрыла лицо руками, плечи её вздрагивали под тяжелой тканью халата.
— Я просто хотела… чтобы меня ценили, — шептала она сквозь пальцы. — Чтобы видели, что у нас всё хорошо. Что я успешная. Что мы не хуже их.
Я подошел к ней. Положил руку на плечо. Халат был мягкий, приятный на ощупь. Но под ним я чувствовал её напряженное, испуганное тельце.
— Лена, — сказал я мягче. — Успешные люди не пускают деньги на ветер, чтобы поразить родственников. Успешные люди спят спокойно, зная, что у них прикрыта спина. Ты хотела купить уважение? Его не продают в магазине фейерверков.
Она прижалась головой к моему животу.
— Прости меня, Андрюш. Я глупая.
— Глупышка, — согласился я. — Но моя.
Завтра будет новый день
Мы сидели на кухне. Я ел лапшу, Лена ковыряла вилкой вчерашний салат.
За окном начинался обычный серый январский день. Праздники кончились. Мишура на ёлке уже не блестела так ярко, при дневном свете она казалась просто цветным пластиком.
Я смотрел на Лену. Ей сорок восемь. Мне пятьдесят. Мы взрослые люди, которые почему-то всё ещё играют в детские игры — «посмотри, какая у меня игрушка», «а я круче тебя». И цена этих игр — наше спокойствие.
На холодильнике висел магнит с лошадью — символом года. Лошадь хитро улыбалась, словно знала про наши тридцать восемь процентов годовых.
— Завтра пойду в банк, — сказал я, отхлебывая горячий бульон. — Попробую переоформить долг. Может, дадут обычный кредит под меньший процент. Закроем карту сразу, а долг будем гасить по графику.
Лена подняла на меня глаза. Тушь размазалась, но взгляд был уже осмысленный.
— Я могу подработки взять, — тихо сказала она. — В библиотеке иногда просят тексты набирать или архивы разбирать. Там немного платят, но…
— Бери, — кивнул я.
— Любая копейка сейчас — это патрон в нашей обойме.
Я доел лапшу. Она была горячей, соленой и на удивление вкусной. Вкуснее той икры, которая засохла в банке. Потому что в этой лапше была честность.
Мы справимся. Конечно, справимся. Выплатим, затянем пояса, поворчим. Но я точно знаю одно: больше никаких салютов в долг.
Позже, когда я мыл посуду, я посмотрел в окно. Там, внизу, дворник сгребал в кучу остатки праздника — картонные коробки от фейерверков, пустые бутылки, конфетти. Весь этот «шик» отправлялся туда, где ему и место — на помойку.
А мы оставались. Со своими долгами, со своими ошибками, но живые и вместе. И это, пожалуй, было важнее любого мнения Светки из Сызрани.
Но карту её я всё-таки правильно разрезал. Так оно надежнее.
Имеет ли право женщина на «маленький праздник» втайне от мужа, или общий бюджет — это территория абсолютной прозрачности, где нет места сюрпризам за сто тысяч?
Подписывайтесь, чтобы не пропускать жизненные истории (и учиться на чужих ошибках, а не на своих)
**P.S. История закончилась лапшой, но могла закончиться разводом.