Глава 7 из мемуаров герцогини Девонширской "Wait for Me!: Memoirs of the Youngest Mitford Sister" в переводе https://leprofesseur.livejournal .com/
В марте 1938 года мне исполнилось восемнадцать - возраст, когда я должна была начать выходить в свет, а это означало, что я становилась дебютанткой. Те, кто участвовал в этом любопытном и искусственном образе жизни, считали его таким же нормальным, как летний спортивный календарь, на котором держался лондонский сезон: Королевский Аскот, Эпсомское дерби и Королевская регата Хенли. Танцевальные оркестры, портнихи, шляпники, парикмахеры, поставщики провизии, гостиницы, рестораны, флористы, фирмы по аренде автомобилей и фотографы - все извлекали выгоду из торговли, вызванной безумием сезона.
Это был год выдающегося успеха для красивых девушек. Две Сильвии (Ллойд Томас и Мьюр); Урсула (Джейн) Кеньон-Слейни, высокая, светловолосая и стройная; Джун Кейпел, непревзойденная по внешности и очарованию: Джина Вернер, в которой безошибочно узнавалось русское происхождение, с высокими скулами и раскосыми глазами; Пэт Дуглас, поразительная, с по-настоящему фиолетовыми глазами; Салли Нортон, чья идеальная фигура в одежде от Виктора Штибеля была создана, чтобы завидовать ей; Кларисса Черчилль, с более, чем намеком на Гарбо, в платье от Мэгги Руфф из Парижа; Памела Дигби, чья знаменитая карьера завершилась постом посла США в Париже, была довольно толстой, шустрой и служила объектом многих насмешек; и была Кэтлин "Кик" Кеннеди, сестра Джона Ф. Кеннеди, не совсем красавица, но, безусловно, самая популярная из всех.
Джозеф П. Кеннеди прибыл в качестве посла США ко двору Сент-Джеймса в начале марта, ничего подобного семье Кеннеди ранее не видели в разреженной атмосфере лондонских дипломатических кругов. Следующие семнадцать месяцев они оживляли сцену. Жизнерадостная, умная и общительная, Кик могла легко разговаривать с кем угодно, а ее блистательная утонченность каким-то образом исключала любую зависть. За ней мгновенно начали ухаживать, но я с самого начала заметила, что ни одну из других девушек не раздражал ее успех, и я никогда не слышала ехидных замечаний, сделанных за ее спиной. Она была на пять недель старше меня, и вскоре мы подружились.
Другими моими большими друзьями были кузины Джин и Маргарет Огилви, чьего отца, Джо Эйрли, мы все любили, хотя не очень любили их мать Бриджит. Она была традиционной в узком смысле слова до смехотворного, и ее дочери должны были быть одеты определенным образом, прежде чем им разрешали выйти из дома: обувь, чулки, перчатки, шляпы - все должно было быть одобрено. Когда мы были маленькими, Декка и я боялись, что, если наши родители погибнут в результате несчастного случая, мы можем остаться на попечении Бриджит по их завещанию, и какие это были бы мучения (теперь я думаю, что и для Бриджит это тоже были бы мучения).
Девочки Огилви, Джина Вернер, Кик и я регулярно встречались за обедом в домах друг у друга в пьянящей атмосфере того лета. Джина жила в Сомерис-хаус, который стоял посреди собственного большого сада в Риджентс-парке. (Он был снесен после войны, и сейчас на его месте располагается Королевский медицинский колледж, невообразимое изменение в пейзаже довоенного Лондона). Наши дневные развлечения включали кинотеатр кинохроники Pathe на Пикадилли, "глаза и уши мира", часовая программа, включающая новости, фильм Уолта Диснея и второразрядную имитацию. Если и были разговоры о грядущей войне, мы не верили в это и продолжали жить настоящим.
Королевский Аскот в середине июня был ярким светским событием сезона. Впервые я побывала там в 1936 году, когда уговорила Ма отвезти меня на соревнования за Золотой кубок. Мы отправились в Heath, куда можно было пройти бесплатно и подойти близко к финишной черте. Нет причин наряжаться, вы просто присоединяетесь к толпе. Ма была бы намного более счастлива остаться дома, но сделала это, чтобы доставить мне удовольствие, что было для нее типично. Гонка оказалась эпической борьбой между кобылой лорда Дерби Квашед и обладательницей тройной короны американской победительницы Омахи, принадлежавшей нью-йоркскому банкиру Уильяму Вудворду, и Ма и я наблюдали с близкого расстояния последние метры британского триумфа. Это вызвало у меня интерес к гладким скачкам (я уже следила за скачками с препятствиями National Hunt, потому что была очень увлечена Дереком), и я до сих пор с интересом слежу за ними. В 1937 году Ма отвезла меня на поезде в Эйнтри на день, и мы увидели, как Роял Мейл выиграла Grand National. Это был долгий день, и я не могу поверить, что ей он понравился, но она знала, что я очень хочу поехать, поэтому забронировала несколько мест, и мы поехали.
Я снова посетила в Аскот в качестве дебютантки, на этот раз в Королевской трибуне с друзьями. Вы надеваете значок с вашим именем на пальто (мне часто хотелось, чтобы это бывало и на других светских мероприятиях, когда я не понимала, кто есть кто), и одеваетесь в лучший наряд. Я убедила мадам Риту, которая демонстрировала свои шляпы в своем ярком салоне на первом этаже дома на Беркли-сквер, сделать копию традиционной твидовой кепки, которую носят охотники на оленей, из муслина в горошек. Это было нелепо, но многие шляпы Аскота просто смешны. Скачки мне нравились больше, чем социальная сторона, но и то и другое было таким, как положено быть. Мы ехали из Лондона в одном из многих специальных поездов, которые доставлял ли вас на ипподром. Толпа разодетых женщин и мужчин в цилиндрах и фраках, собравшихся на одной из грязных старых станций, смотрелась как-то неуместно, как и женщины в вечерних платьях и мужчины в смокингах, уезжающие в Глайндборн в середине дня.
Мое содержание в размере 100 фунтов должно было покрывать расходы на одежду, которая была мне нужна в том сезоне. Мои два или три вечерних платья были сшиты Глэдис и обошлись по фунту за каждое, материя, как обычно, была куплена у Джона Льюиса, и хотя я завидовала девушкам в платьях Виктора Штибеля, мои всегда были уникальными. Пальто и юбка от портного г-на Ниссена с Кондуит-стрит - вещь важная, но которой не было сноса - стоили 8 1/2 гиней. Мы никогда не обходились без шляп мадам Риты. Мои туфли, которые покупали в Dolcis на Оксфорд-стрит, были дешевыми и приличными на вид, но причиняли боль после нескольких ночей, проведенных на танцах. Ма подарила мне свои вечерние перчатки длиной до локтя из оленьей кожи, такие блестящие и красивые, что они оттеняли самое скучное платье. Их приходилось чистить после каждой носки и отправлять в фирму в Шотландии, настолько знаменитую, что Pulars of Perth на напечатанных этикетках было достаточно в качестве адреса. Перчатки возвращались в первозданном виде в кратчайшие сроки. У меня также было несколько пар белых хлопчатобумажных перчаток (на которые смотрели свысока) в качестве запасных.
В магазины на Бромптон-роуд можно попасть через Дыру в стене в конце Ратленд-гейт. Опасно соблазнительными были два меховщика, которые продавали шкуры всех созданий животного мира, от кролика до соболя, включая ныне запрещенные виды, такие как детеныши тюленя, оцелот и леопард. Охотники с неодобрением относились к рыжей лисе. Серебристый, голубой и белый песец - были вполне удовлетворительны, но цена заоблачная. Магазины с пряжей, продающие калейдоскоп цветных мотков от Sirdar и Paton & Baldwin, были характерны для каждой лондонской улицы; там продавались схемы и шерсть для изготовления ковров и штопки, а также для вязания всего на свете, включая собачьи пальто, которые я вязала для своей гончей Стадли.
Балы устраивались по понедельникам, вторникам, средам и четвергам, а часто по два в один вечер. Время от времени за городом устраивали пятничные танцы (но не в субботу, так как считалось, что танцевать до воскресного утра не принято). Хозяйка просила друзей устраивать званые ужины перед балом и присылала список потенциальных гостей. За ужином, который давали в частном доме или ресторане гостиницы, дебютантка сидела между двумя молодыми людьми, которые должны были танцевать с ней первые два танца по прибытии на бал, так как она могла никого не знать в начале сезона. Некоторые подчинялись этому правилу, но другие часто видели кого-то более привлекательного и бросали своих партнеров за ужином. У популярных девушек все танцы сразу же были расписаны, но дамская гардеробная была убежищем для тех, у кого не было партнеров. "Могу я одолжить твою пудру?" "Да, но не оставь трещин, пожалуйста". Беседа о вчерашнем вечере, о том, кто чем занимался, и другие разговоры, общие для девушек нашего возраста в дамских гардеробных по всему миру (сейчас это покажется идиотским, но тогда было очень реально) заполняли промежуток до следующего танца, когда, если повезет, партнер появлялся. Танцы были пронумерованы, так что вы каким-то образом находили того, кого должны были встретить, и шли танцевать, наступая друг другу на ноги и обмениваясь банальностями.
Не имея партнеров для танцев, некоторые из дебютанток ненавидели каждую минуту этой ночной программы, но отправляться домой до часу ночи было признанием поражения. На загородных танцах вам давали программу с крошечным карандашом, привязанным к ней шелковой нитью, и свободным местом, чтобы записывать имя вашего партнера рядом с номером танца. Мужчины говорили: можно мне посмотреть вашу программу? Все бы хорошо, но что, если она окажется пустой? Я научилась записывать Джон, Джордж, Уильям, Джеймс - никого из них не существовало, но это выглядело лучше. Иногда вас ангажировал ненужный парень, иногда тот, кто нужен был вам, старался изо всех сил сбежать. Это была своего рода игра и урок того, как продвинуться наилучшим образом.
Тем временем невезучая сопровождающая - в моем случае Ма, которая уже пять раз прошла через эту суету с моими сестрами, - переодевалась в вечернее платье и, с тоской глядя на свою заправленную постель, звонила, чтобы вызвать такси, которое отвезет ее на бал. Матери, тети или все, кто соответствовал чину сопровождающих, сидели на позолоченных стульях, которые окружали танцевальный зал, и ждали, пока их подопечные не натанцуются. Иногда Па давал Ма выходной. Он отказывался принимать участие в веселье и никогда не заходил в бальный зал, а сидел на одном из тех шатких стульев, которые типичны для всех больших лондонских домов, все еще в своем вечернем плаще. Одна расстроенная хозяйка подошла к нему и спросила: "Лорд Ридсдейл, не могли бы вы проводить жену французского посла к столу?" "НЕТ, - с негодованием сказал он, - я жду Коротышку [семейное прозвище Дебо]". Бедная женщина понятия не имела, кто такая Коротышка, но благоразумно отступила и оставила его в покое.
На балу, который леди Луи Маунтбеттен давала для Салли Нортон, я танцевала с Джеком Кеннеди. «Скучно, но приятно», - написала я в дневнике. На следующий вечер мы снова станцевали: "Я не думаю, что ему очень понравилась вечеринка", - записала я. Ма, которая, как и все остальные, была заинтригована Кеннеди и преисполнена восхищения миссис Кеннеди (которая легко превзошла ее по части деторождения) наблюдала за происходящим на одном из этих вечеров со своего обычного места с другими сопровождающими. Она заметила Джека и, понаблюдав за ним некоторое время, повернулась и сказала моей подруге (которая позже пересказала это мне): «Запомните мои слова, я не удивлюсь, если этот молодой человек станет президентом Соединенных Штатов". Не знаю, что заставило ее это сказать, но иногда у нее было такое предчувствие. У меня ничего подобного не было, и я хорошо узнала Джека только после того, как он стал президентом.
Джина Вернер была на шесть месяцев старше меня и дебютировала в 1937 году. Поскольку мы были друзьями, мне разрешили пойти на ее танцевальный вечер, хотя это было за год до моего официального выхода в свет. Ее мать, леди Зия, была родственницей многих королевских домов Европы, и они были были представлены на вечеринке в большой концентрации. Наши недавно коронованные король и королева также были там, что придало собранию блеск. Я обедала с Вернерами в Сомерис-хаусе, до смерти напуганная всеми этими неизвестными дамами в драгоценностях, и оказалась рядом с девушкой, которая явно была расстроена отсутствием мужчины, который должен был сидеть между нами. Это была Энн де Траффорд, позднее жена большого друга Дерека Паркер-Боулза [Энн и Дерек, разумеется, родители Эндрю Паркер-Боулза, бывшего мужа герцогини Корнуольской, Камиллы]. Мы как-то пережили обед. К счастью, Том был на том вечере и, понимая, как я нервничаю, спас меня, когда он мне был нужен.
Перемена произошла в тот вечер, когда меня в числе толпы других девушек представили ко двору. Это было формальным подтверждением того, что мы наконец-то выросли. До появления телевидения очередь из арендованных автомобилей, выстраивающихся в очереди на Мэлле, чтобы высадить пассажиров у Букингемского дворца, была для лондонцев бесплатным шоу - как наблюдение за кинозвездами, прибывающими на премьеру фильма на Лестер-сквер. Машины могли оставаться неподвижными в течение некоторого времени, поэтому пассажиры были легкой мишенью для любых критически настроенных зевак и их откровенных мнений. Обозреватели светской хроники точили карандаши, но самым худшим было описание нарядов дебютанток. Все девушки были одеты в белое с тремя белыми страусиными перьями в волосах и без украшений. Их матери или тот, кто их представлял ко двору (ходили слухи, что двум супругам пэров заплатили за представление дебютанток вместо матерей девочек, которые в противном случае не имели на это права), надевали бриллианты и все броши, какие могли достать.
Меня представили в мае. Мы с Ма ждали в зале во Дворце полтора часа, прежде чем войти, в то время как на заднем фоне через усилители играла «Серенада Осла». Когда подошла наша очередь, я последовала за Ма осторожно, чтобы не наступить на ее шлейф, я сделала реверанс сначала королю, а затем королеве. Я не нервничала, потому что я точно знала, что должна делать, и все было очень четко организовано, как всегда при дворе. После этого мы быстро ушли, чтобы сфотографироваться у Ленара.
Один из моих первых больших танцевальных вечеров в 1938 году состоялся в Чандос-хаусе, который леди Кемсли подарила своей дочери Гилейн Дрессельхейс. Мужчины вели девушек к ужину - тогда это уже было старомодным обычаем, - и меня вел лорд Хоуленд. Бедняга был таким же застенчивым, как и я, и мы чувствовали себя глупо, грустно идя по длинному коридору рядом друг с другом, и нам не о чем было говорить. В том возрасте Иен Хоуленд (в высшей степени комичный герцог Бедфорд, который привлек тысячи людей в Уобёрн-Эбби своими выходками) был тем, кого мы назвали «сопляком». «Если все танцы будут такими, - сказала я Ма, - я не буду на них ходить".
Мой собственный вечер проходил в Ратленд-Гейт 22 марта, в начале сезона; более масштабные и стильные вечеринки проводились с мая. Были приглашены триста гостей, в том числе знакомая россыпь пожилых дядь и теть. В общем, все было обычным: на вечер взяли напрокат золотые стулья и наняли дворецкого, пригласили помощников, чтобы приветствовать гостей и обслуживать их за столом, а спальня рядом с ванной стала дамской гардеробной. (Няня председательствовала над дамами - бог его знает, кто заботился о джентльменах). Но еда на ужине не была обычным говяжьим окороком или курицей à la King, которые мы видели на столе каждый вечер. Ма обладала талантом делать банальное оригинальным. Кеджери (когда дикий лосось был настоящим и красным) было лучшим блюдом, которое только можно вообразить, и гости с восторгом набросились на наше: вместо мороженого, жирных муссов и пирожных она подала нам черную вишню и девонширский крем. Мы ели из берлинского фарфора восемнадцатого века, расписанного европейскими птицами, бабочками и мотыльками: даже рукоятки стальных ножей и серебряных вилок были из раскрашенного фарфора. Сервиз принадлежал Уоррену Гастингсу и был куплен на распродаже предком Митфордом, чтобы оплатить судебные издержки по процессу Гастингса. Бог знает, сколько этого бесценного фарфора было разбито во время поспешного мытья посуды после полуночи. Теперь он хранится в Чатсуорте, завернутым в вату.
Через две недели после вечеринки меня пригласили на ужин, который леди Бланш Кобболд устроила для своей дочери Памелы перед танцами у Лавинии Пирсонс. Я сидела рядом с Эндрю Кавендишем. Нам обоим было всего восемнадцать. Не обращая внимания на наших соседей, мы не прекращали разговаривать во время ужина. Такие дела - остаток сезона прошел в тумане будет-он-там-или-нет; ничто и никто другой не имели значения. Встреча с ним была началом и концом всего, о чем я мечтала. Через месяц он уехал в Лион, чтобы учить французский язык в течение семестра (я никогда не видела, или, скорее, не слышала, никаких доказательств тому в дальнейшей жизни, но это, похоже, не имело значения). Я скучала по нему во время его отсутствия, но когда он вернулся, это было еще более захватывающе, и нам удавалось регулярно встречаться на вечеринках.
Мне запомнились три танцевальных вечера в том году, когда миссис Кеннеди устроила ужин с танцами для Кик и ее старшей сестры Розмари в американском посольстве 2 июня. Моя кузина Джин Огилви, которая вышла в свет на год раньше нас, взяла на себя приятную задачу познакомить Кик с ее английскими сверстниками, а также с неписаными правилами и нюансами общественной жизни в этой стране. Именно Джин помогла Кик организовать рассадку за столом, и, возможно, именно поэтому мне посчастливилось оказаться за столом Кик с Джин, Элизабет Монкрифф, принцем Фредериком Прусским и, согласно моему дневнику, очень скучным безымянным американцем. Трое других мужчин за столом - Джон Стэнли, Роберт Сесил и Эрик Дунканнон - были примерно одного возраста, все они были наследниками больших поместий. Играл знаменитый оркестр Ambroses, и выступал Гарри Ричман, специально приглашенный на вечер из Америки. Но озаряли вечер сами Кеннеди.
Три недели спустя спикер Фицрой устроил танцевальный вечер для своих внучек Энн и Мэри в своей резиденции. (В то время никто ничего не раздул из этого, но какой переполох поднялся бы сейчас, если бы этот исторический дом использовался для такой легкомысленной цели и, по-видимому, бесплатно для мистера Спикера - допустимая привилегия, которая в те дни не подвергалась сомнению.) Солнце было высоко над зданием парламента, когда Ма и я вышли оттуда в 5 утра. Этой ночью ей пришлось долго ждать. Я помню, как ехала на такси домой, потому что она была очень зла на меня. Танцевать более двух танцев с одним и тем же партнером было против неписаных правил, но я скучала по Эндрю и всю ночь танцевала с Марком Говардом. Я полагаю, с Ма и так было достаточно без моего дурного поведения. В моем дневнике на следующий день записано: «Очень скучный день», а еще через день - «Еще скучнее». Возможно, это было результатом гнева Ма; она редко выходила из себя, и это произвело сильное впечатление.
1 июля я отправилась на бал в Бовуд-хаусе в Уилтшире, посвященный совершеннолетию Чарли Лансдауна, который со своим младшим братом Недом Фицморисом стали моими большими друзьями. После Эндрю я любила их больше всех. Главный дом в Бовуде, большое квадратное здание, все еще стоял на своем месте (его снесли после войны), и в нем было достаточно места для сотен гостей. Сад с притягивающим взгляд озером и коттедж расположены в идиллическом пейзаже восемнадцатого века, который заставляет разевать рот от его чистой красоты и английскости. Это был самый приятный вечер, который я помню из всех славных вечеров, которые у нас были в том году. Эндрю вернулся из Лиона, и они с Томом Эгертоном остановились в Swan Inn в Суинбруке. Мы с подругой жили по соседству в Милл-коттедже, который Па арендовал после продажи поместья Суинбрук. Том и Эндрю познакомились в возрасте тринадцати лет в первый день в Итоне и оставались друзьями всю жизнь. Я тоже полюбила Тома, и мы с Эндрю редко планировали что-либо без него. Как и Эндрю, он был в Колдстримской гвардии во время войны и прославился в полку тем, что спас конфитюр из Офицерской столовой при осаде Тобрука.
В конце июля мы с Эндрю поехали в Комптон-плейс, дом его родителей в Истборне, на Гудвудские скачки. Также с нами были Том Эгертон, Роберт Сесил, мои друзья Айрин (Рин) Хейг, Зара Мэйнуоринг и Джейки Астор. Брат Эндрю Билли Хартингтон пригласил Кик. Рин должно быть раздражало то, что Кик присоединилась к нам, потому что до этого она была фавориткой Билли. В сентябре мы все поехали в замок Кортахи, дом Джин Огилви, на Пертские скачки и шотландские балы. После буйного веселья на Комптон-Плейс нам пришлось быть начеку, когда мы добрались до Кортахи под придирчивый взгляд Бриджит Эйрли, матери Джин.
К этому времени Кик стала частью общества, и была с Билли в той же степени, что и я с Эндрю. Остальная часть семьи Кеннеди была тем летом на юге Франции, но Кик поступила по-своему и была полна решимости провести эти несколько дней с Билли. Роуз Кеннеди, решительного характера которой боялись все ее дети, была недовольна, и я подумала, как примут Кик, когда она в конце концов присоединится к своей семье. Что касается миссис Кеннеди, убежденной католички, не могло быть и речи о том, чтобы Кик вышла замуж за Билли, потому что он был протестантом. Кик вернулась в Америку, когда объявили войну, но ее сердце было в Англии, и в 1943 году она вернулась, якобы для работы в Американском Красном Кресте, но на самом деле чтобы быть с Билли, и, несмотря на сопротивление обеих семей, они вскоре были помолвлены.
В августе я получила жесткое письмо от Ма, которая была в Германии с Юнити, в котором меня критиковали за то, что я поехала в Касл-Ховард, не сказав ей, и которое разъясняло, чего от меня ожидают, когда я останавливаюсь где-то с Эндрю. "Я надеюсь, что вы поехали в Дербишир, потому что герцогиня пригласила в гости и тебя, а не только Эндрю, поскольку я не хочу, чтобы ты приезжала в гости по приглашению того или иного парня". К этому времени мы с Эндрю считали себя неофициально помолвленными, но были некоторые заминки. Ему приглянулась Дина Бранд, племянница Нэнси Астор, и он практически бросил меня ради нее. Я ужасно переживала и отправилась в Касл-Ховард, чтобы перестать плакать. Ему также нравилась внешне Максин Бирли, дочь художника Освальда Бирли - настоящая красавица, которой я очень завидовала. Какое-то время мы с Эндрю не встречались, но потом все препятствия, казалось, растворились, и мы начали встречаться снова, как будто никогда не прекращали.
Как и Па, Эндрю был типичным вторым сыном. Его родители, Эдди и Мэри (известная как Маучер [персонаж романа Диккенса "Дэвид Копперфильд"]) Девонширские, обожали своего старшего сына Билли, воплощение всего хорошего, умного и красивого. Когда они бывали в Лондоне, Девонширы арендовали дом номер 2 Карлтон-гарденс у Владений Короны (Девоншир-хаус был продан в 1920-х годах). Эти большие лондонские дома строились для развлечений, а не для семейной жизни, и чем больше дом, тем меньше в расчет принимались младшие члены семьи и домашняя прислуга. У Эндрю не было спальни в Карлтон-гарденс, и он спал на раскладушке в гостиной своей матери. Эдвард, дворецкий, спал в шкафу под лестницей.
Осенью 1938 года Эндрю поступил в Тринити-колледж в Кембридже, где развлекался на полную катушку. В отличие от меня и моих подруг, он и его друзья осознавали надвигающуюся опасность войны, и это усиливало их жадные поиски удовольствий. Они попадали в переделки и изводили прокторов почти до того, чтобы быть исключенными. Они слишком много пили, танцевали всю ночь и ездили на наемных экипажах их одного места в другое. Существовало правило, согласно которому студенты должны были вернуться в колледж к шести часам утра, и случалось множество аварий ранним утром, когда они мчались обратно из Лондона, чтобы успеть вовремя. Эндрю повезло, когда машина, на которой он ехал с двумя друзьями, перевернулась, упала на него и безвозвратно повредила одну из его почек. Он пролежал в больнице месяц и сказал мне, что это время очень удобно совпало с экзаменами в конце первого курса, поэтому ему не пришлось их сдавать. Он испытал огромное облегчение, так как был уверен, что завалит их. После одной выходки Бернарда ван Катсема, позже ставшего тренером скаковых лошадей Эндрю, назвали в газете Cambridge News МИЛЛИОНЕР ПЛЕЙБОЙ ИЗ ИИСУСА. Тот, кто не знаком с названиями Кембриджских колледжей, мог удивиться такому заголовку.
Рядом был Ньюмаркет, и на скачках проводили больше времени, чем на лекциях. Я не думаю, что Эндрю или кто-либо из его друзей увлекались учебой - она была внизу шкалы их приоритетов. Конечно, были исключения, и когда Джордж Джеллико, один из главных тусовщиков, получил высший балл по современной истории, это вызвало всеобщее удивление. Эндрю планировал навестить меня в Милл-коттедже. Поскольку он не водил машину, он решил поехать на поезде из Кембриджа в Оксфорд, но пропустил три поезда подряд. Я проехала девятнадцать миль до Оксфордского вокзала и потом до каждой из предыдущих остановок, чтобы встретить его. Ма рассердилась и сказала: «Я бы перестала встречаться с ним, будь я на твоем месте, он ненадежный». Я ездила к нему в Кембридж только один раз, и даже я, обыватель, была ошеломлена красотой этого места.
Весна и лето 1939 года принесли мне больше свободы, поскольку теперь я была экс-дебютанткой. Меня пригласили на несколько танцевальных вечером, и мне разрешили видеться с Эндрю без сопровождения. Нашим местом встреч часто был Keith Prowse на Бонд-стрит, где мы часами слушали пластинки в закрытых, так называемых звуконепроницаемых кабинках. Мы обедали в ресторане Luigi's на Джермин-стрит, олицетворении обретенной свободы, где стейк и все, что к нему прилагалось, включая бутылку вина, стоило гинею. (Когда разразилась война, Луиджи отправили в Канаду как враждебного иностранца, я не могу себе представить кого-то менее враждебного). Местом для вечерних развлечений было Cafe de Paris. Это было дорогое и редкое удовольствие. Иногда нас приглашали друзья, но зачастую платил Эндрю.
После объявления войны Cafe de Paris продолжало работать, как ни в чем не бывало: лучшие платья у женщин, форма для поступивших на военную службу мужчин и смокинги для остальных. В марте 1941 года, когда бомбардировки были в разгаре, Cafe de Paris подверглось прямому попаданию бомбы, и многие люди были убиты. Один мой знакомый, который проходил мимо той ночью (налет был настолько сильным, что даже такси уехали домой), сказал, что не поверил бы рассказам о трупах и смеси крови и драгоценностей, если бы не видел это своими собственными глазами.
Больше всего нам нравился ночной клуб 400 на Лестер-сквер. Законы о спиртном в то время были своеобразными: члены клуба могли купить бутылку спиртного, написать на ней свое имя и дату, и во время следующего визита их ждала недопитая бутылка. Иногда служба за границей означала долгое отсутствие члена клуба, но бутылка всегда его ждала. Потенциальный риск 400 заключался в том, что это также был любимый клуб отца Эндрю, который любил сидеть за столиком у узкого входа со своей подругой леди Дафферин. Нам приходилось проходить рядом, что было неловко для Эндрю и Билли. Пытаясь сохранить анонимность, мой будущий тесть помечал свои бутылки названием рыбы, начинающимся с буквы «H» (от его титула учтивости Хартингтон [Hartington]). Билли и Эндрю узнали об этом и спрашивали мистера Росси, метрдотеля - У вас есть бутылка, принадлежащая мистеру Hake [Хеку], Herring [Селедке] или Halibut [Палтусу]?
Такой образ жизни обходился Эндрю в гораздо большие суммы, чем его содержание, и он был должен денег своему портному и букмекеру. После дня скачек в Брайтоне его преследовал человек из Ladbroke по всей длине поезда на вокзале Виктория. Его длинные девятнадцатилетние ноги позволили ему скрыться в толпе, но счета продолжали поступать. Одной роскошью, на которую он не поддался, была собственная машина. Ему никогда не нравилась идея водить машину, и он делал это только вынужденно - и к ужасу своих пассажиров. Когда он был в Италии во время войны, иногда ему приходилось садиться за руль, но никогда потом. Я стала водителем, когда мы поженились, за исключением тех случаев, когда он был на каких-то официальных мероприятиях, тогда шофер вел машину.
6 июля 1939 года леди Ашкомб провела последний перед войной грандиозный бал в Холланд-хаусе для своей дочери Розалинд Кьюбитт [леди Ашкомб и Розалинд Кьюбитт - бабушка и мама герцогини Корнуольской, Камиллы]. Там присутствовали король и королева, и было полно друзей - их было так много, что было трудно перемещаться по ряду маленьких комнат старого елизаветинского дома. Шел такой сильный дождь, что прибывающим гостям пришлось стоять в очереди час с четвертью, потому что только одна машина за раз могла высадить своих пассажиров под крытую веранду. Ужасная погода каким-то образом была предзнаменованием грядущих событий: большинство из нас понимало, что это был последний раз, когда мы видели что-то подобное, и, несмотря на то, что это была одна из лучших вечеринок в сезоне, это было также своего рода прощание.
Перевод бы выложен тут: