Морозный рождественский вечер опускался на деревню Подгорное. В старом, но крепком доме Валентины Петровны пахло хвоей, тушеной капустой и свежей выпечкой.
Кирилл, сняв в прихожей ботинки, чувствовал себя не в своей тарелке. Его девушка, Светлана, суетилась на кухне, помогая матери.
Сам он присел в комнате на краешек стула, глядя на полки с фотографиями и пыльными книгами.
Валентина Петровна, женщина с жесткими руками и проницательным взглядом, появилась в дверях, вытирая ладони о фартук.
— Ну что, Кирилл, городской житель, — начала она без предисловий. — Отдыхать приехал? А у нас в деревне в праздники дел невпроворот.
— Мама, — тихо сказала Светлана, выглядывая из кухни.
— Молчи, дочка. Мужчина в доме — это подмога, а не обуза. Раз женихом назвался, так покажи, на что способен.
Кирилл натянуто улыбнулся.
— Конечно, Валентина Петровна. Чем помочь?
— Дров нужно поднести. Печь в бане истопить. А потом курицу поймать, ту, пеструю. К утру зарубим и на холодец пустим.
Светлана опустила глаза. Кирилл почувствовал укол раздражения. Он приехал на два дня, чтобы отметить праздник, а не работать батраком.
Поленница стояла за сараем. Мороз щипал щеки, снег набивался в рукава. Кирилл, не привыкший к такой физической нагрузке, таскал тяжелые, обледенелые поленья, складывая их у крыльца.
Спина заныла быстро. Валентина Петровна то и дело выходила из дома и делала замечания.
— Поленья-то раскладывай аккуратнее, Кирилл. И на крыльце снег подмети, пока там.
Мужчина молча взял метлу. Баня топилась долго. Нужно было следить за огнем, подкидывать поленья, проверять, не задымило ли.
От жара и дыма слезились глаза. Когда он, пропахший дымом, вернулся в дом, его ждал новый приказ.
— Теперь курицу поймать надо. В сарай забежала, никак не дается.
— Может, я? — предложила Светлана.
— Ты пироги доделывай, — отрезала мать.
Сарай был темным, пахнущим пылью, сеном и птичьим пометом. Под потолком тускло горела лампочка.
Пестрая курица, хитрая и проворная, почуяв недоброе, забилась в дальний угол, за ящики.
Кирилл, в новых джинсах и свитере, попытался ее достать. Он ползал по полу, пугая мышей, сбивая паутину.
Курица с громким кудахтаньем вырывалась, взлетала, перебегала с места на место.
Мужчина споткнулся о старую лопату и упал коленом в нечто мягкое и влажное. Он встал, весь в трухе и грязи, с бешенством, кипевшим в груди.
В этот момент в дверях сарая появилась Валентина Петровна.
— Ну что, герой, никак не можешь с одной птицей справиться? Мужик ты или нет?
Это была последняя капля. Кирилл выпрямился. Лицо его было перемазано, на колене расплывалось темное пятно.
— Хватит, — сказал он тихо, но отчетливо. — Хватит этих проверок, Валентина Петровна. Я приехал как гость, как будущий муж вашей дочери, а не как бесплатная рабочая сила для ваших деревенских забав.
В сарае воцарилась тишина. Слышно было только частое дыхание Кирилла и настороженное квохтанье курицы.
— Какой же ты муж? — холодно спросила старуха. — Ты и дров-то нормально сложить не можешь. Ты и курицу поймать не в состоянии. На что ты способен? На то, чтобы мою Свету в городе по ресторанам водить да пустые обещания давать?
— Мама! — закричала Светлана, подбежав к сараю. — Оставь его!
— Молчи! Я хочу понять, кто он на самом деле. И вижу — ничего из себя не представляет.
Кирилл вышел из сарая, хлопнув дверью. Он стоял перед двумя женщинами, и все притворство, вся надежда наладить отношения рухнули.
— Я все понял, — сказал он, глядя прямо на Валентину Петровну. — Вам не нужен зять. Вам нужен покорный дурак, который будет вас бояться и выполнять все ваши прихоти, который будет жить здесь, в этой деревне, под вашим каблуком. Нет уж. Спасибо за "гостеприимство".
Мужчина повернулся к Светлане. Девушка смотрела на него испуганными, полными слез глазами.
— А ты, Света. Ты все это видела и молчала. Ты позволила устроить это цирк. Значит, ты с ней согласна. Значит, ты тоже ждешь покорного дурака.
— Кирилл, она же мама... — начала та.
— Именно. Она — мама. А ты — взрослая женщина. Или нет?
Валентина Петровна шагнула вперед, ее лицо исказила злость.
— Как ты разговариваешь? Вон из моего дома! Сию минуту! Чтобы духу твоего здесь не было!
— С огромным удовольствием, — сквозь зубы проговорил Кирилл.
Он быстро зашел в дом, схватил свою сумку и куртку. Светлана пыталась его остановить, хватая за рукав.
— Куда ты? Вечер уже, автобус только завтра утром будет!
— Не твоя забота, — отрезал Кирилл, вырывая руку. — Раз твоя мама решила, что я не мужик, значит и потерять меня не страшно. В крайнем случае, замерзну. Может, это вас устроит.
Он вышел, хлопнув калиткой так, что с нее осыпался снег. Сумерки сгущались. Мороз крепчал.
Мужчина пошел по единственной улице деревни, не зная куда. Злость постепенно сменялась леденящим осознанием: он в чужой деревне, ночью, без машины, без крыши над головой.
Деревня засыпала. В окнах мелькали огни. Он прошел мимо закрытого магазина, мимо колодца с кружевным инеем на срубе.
Автобусная остановка представляла собой хлипкий щит с расписанием под открытым небом. Сидеть там до утра значило серьезно рисковать здоровьем.
Кирилл увидел свет в окне крайнего, немного покосившегося дома. Во дворе, несмотря на мороз, возился старик, пытаясь починить замок на сарае. Он был в старом ватнике и шапке-ушанке.
— Ты чего это? Думаешь сюда к ночи автобус приедет? — хрипло спросил старик, заметив Кирилла.
— Нет. Я знаю что автобус только утром приедет, — ответил Кирилл.
Старик внимательно посмотрел на него, на городскую сумку, на его подавленный вид.
— Поссорился? — угадал он просто.
— Что-то вроде того.
— Ну, стоять на морозе — не дело. Заходи, погрейся. У нас с Галиной Иосифовной места хватит.
Старика звали Никифор Семенович. Его жена, Галина Иосифовна, маленькая, сухонькая женщина, не удивилась нежданному гостю, а просто поставила на стол еще одну тарелку и чашку.
— Садись, покушай. Холодно на улице.
Дом был бедным, но очень уютным и чистым. Пахло травами, печеным хлебом и старым деревом.
За простым ужином — картошка, соленые грибы, хлеб — Кирилл, не сдержавшись, коротко рассказал свою историю. Никифор Семенович слушал, не перебивая, медленно жуя.
— Валентина Петровна, значит... — протянул он, когда Кирилл закончил. — Да, характер у нее... железный. После смерти мужа, Степана, который запил и ушел рано, она одна с дочкой осталась. На ее плечах было все хозяйство. Она справилась, не сломалась. Светку на ноги поставила, выучила. Сильная женщина. Но страх ее погубил.
— Какой страх? — удивился мужчина.
— Страх одиночества. Страх, что дочь уедет далеко и забудет про нее. Что останется она одна в этом большом доме. Вот и проверяет всех, кто к Светке приближается. Не зятя ищет, а себе преемника. Такого же крепкого хозяйственника, который дом и землю держать будет, а не в город Светку увезет. А способ проверки... деревенский, грубый. Не понравился ты ей сразу, видно.
Галина Иосифовна вздохнула, убирая со стола.
— Зря ты так резко, парень. Обидеться легко. Понять — сложнее. Моя сестра, Надежда, с ней в школе вместе училась. Рассказывала, какая Валентина веселая, певуньей была. А потом жизнь переломила. Теперь она только через силу и упреки может свою заботу показать.
Кирилл молчал. Картина начала приобретать иные очертания, но обида и унижение были еще слишком свежи.
— А Светлана? Почему молчала?
— Дочь она, — просто сказал Никифор Семенович. — Между молотом и наковальней. Любит мать. Боится ее. И, может, тебя любит. Не выдержала, не вступилась. Слабость это, да. Но и правда твоя — зачем тебе жена, которая маму боится больше, чем мужа? Тут ты прав.
На ночь Кириллу постелили на широкой русской печи. Он лежал в темноте, слушая, как за стеной поскрипывает кровать, где укладывались старики, и думал не о чувствах, а о поступках: о своих резких словах, о бездействии Светланы и о страхе, который управлял Валентиной Петровной.
Утром мужчина поблагодарил стариков. Галина Иосифовна завернула ему в дорогу пирожков с капустой.
— Ты ей, Валентине Петровне, может, не нужен, а может, и нужен, — сказал на прощание Никифор Семенович, пожимая ему руку. — Но вот она тебе — точно не нужна. Ищи свою дорогу.
Автобус пришел точно по расписанию. Из окна Кирилл видел заснеженные крыши, дым из труб. Дом Валентины Петровны остался позади, невысказанным укором.
В городе он отключил телефон на несколько дней. Когда включил, там были десятки пропущенных звонков и сообщений от Светланы. Сначала растерянные, потом испуганные, затем полные злости и, наконец, безысходные.
Девушка писала, что мама не права, но он тоже перегнул палку и должен извиниться. Что они должны поговорить.
Кирилл написал одно короткое сообщение: "Света, разговор уже был. Все было сказано. Ты сделала свой выбор, когда молчала. Я сделал свой, когда ушел. Счастливо оставаться".
Он не блокировал ее номер. Просто больше не отвечал. Кирилл вернулся к работе, к своему графику.
Прошло полгода. Как-то раз в офисе к нему подошла новая коллега, Ольга, с вопросом по проекту. Разговорились за кофе. У нее тоже были истории про деревню, про бабушку, которая заставляла полоть грядки всем приезжим гостям.
— Но она хотя бы вареньем потом кормила до отвала, — смеялась Ольга. — В награду.
— Повезло, — улыбнулся Кирилл. — А у меня проверка курицей закончилась.
Он вкратце рассказал историю, уже без злости, как странный случай из прошлого.
— И что же ты сделал? — спросила Ольга.
— Ушел. И не жалею.
— Верно, — кивнула она. — Создавать семью по принципу собеседования — это как играть в плохом спектакле.
Они снова встретились через неделю, уже не по работе. Гуляли по городу, смеялись. Никаких проверок не было. Было простое, ясное общение двух взрослых людей, которые искали друг в друге не исполнителя чьих-то ожиданий, а интересного собеседника и, возможно, попутчика.
А в деревне Подгорное Валентина Петровна ходила хмурая, как рассказал Никифор Семенович, которому Кирилл однажды позвонил, чтобы еще раз поблагодарить.
Светлана перестала приезжать так часто. Дом, который она хотела сохранить для дочери и будущего зятя, стал тихим и слишком большим. Пестрая курица, та самая, так и осталась цела и невредима. Бегать за ней было уже некому.