Звон разбитого фарфора разрезал густую, наэлектризованную тишину столовой.. Осколки любимой маминой вазы, с голубыми пастушками, которую Нина берегла как зеницу ока, разлетелись по паркету, сверкая в свете люстры, как маленькие звезды.
— Да господи, Нина! — Роман швырнул салфетку на стол, его лицо пошло красными пятнами, а вена на виске вздулась, пульсируя в такт его раздражению. — Сколько можно меня опекать? «Надень шарф», «не ешь жареное», «позвони маме»! Мне пятьдесят пять лет, я генеральный директор фирмы, а дома я чувствую себя нашкодившим школьником!
Нина стояла, прижав руки к груди. В её глазах, обычно теплых и лучистых, сейчас плескалась обида. Она смотрела на мужа, с которым прожила тридцать лет, и видела перед собой чужого, злого человека. На столе остывала утка с яблоками, её коронное блюдо, приготовленное к их жемчужной свадьбе. Свечи оплыли, превратившись в уродливые восковые лужицы.
— Я просто забочусь о тебе, Ром, — тихо, почти шепотом произнесла она. — У тебя давление...
— К черту давление! — заорал он, вскакивая со стула. Стул с грохотом отлетел назад. — Я хочу свободы! Я хочу, чтобы ты перестала быть моей нянькой! Знаешь, чего я хочу на самом деле? В этот проклятый юбилей? Я хочу, чтобы мы жили как соседи. Чтобы ты меня не замечала. Чтобы я был для тебя пустым местом, соседом по коммуналке, кем угодно, только не «любимым Ромочкой», которому нельзя лишний кусок сала съесть! Я хочу, чтобы ты относилась ко мне официально. Сухо. Буквально!
Он выдохнул, глядя на неё исподлобья. В комнате повисла тяжелая пауза. Где-то за окном выла зимняя вьюга, швыряя снег в стекла, будто пытаясь ворваться внутрь и заморозить этот полыхающий скандал.
Нина медленно опустила руки. Её лицо вдруг разгладилось, став пугающе спокойным, словно маска.
— Буквально? — переспросила она. Голос её звучал странно, безжизненно, как эхо в пустом колодце. — Как соседи? Официально?
— Да! — рявкнул Роман, наливая себе коньяк дрожащей рукой. — Именно так! Я загадываю это желание. Пусть оно сбудется. Хоть раз в жизни.
— Хорошо, — сказала Нина. Она просто развернулась и вышла из комнаты, даже не взглянув на осколки вазы.
Роман залпом выпил коньяк, чувствуя себя победителем. Наконец-то он высказался. Наконец-то она отстанет. Он не знал, что слова, сказанные в сердцах в ночь тридцатилетия брака, имеют свойство падать прямо в уши тем силам, которые любят злые шутки.
***
Они познакомились еще в институте. Нина была «хорошей девочкой», на которых держатся семьи, кафедры и целые государства. Она печатала ему курсовые, гладила рубашки перед экзаменами, ждала из командировок, когда он начал строить карьеру в лихие девяностые. Роман привык к этому, как привыкают к воздуху или гравитации. Он считал, что чистые носки появляются в ящике сами собой, что борщ варится силой мысли, а пыль исчезает, испугавшись его авторитета.
С годами он заматерел, раздобрел, обзавелся дорогим автомобилем и повадками барина. Нина же осталась прежней — уютной, пахнущей ванилью и кремом для рук, но в его глазах она стала чем-то вроде удобного предмета мебели. Он перестал видеть в ней женщину, он видел функцию. «Функция» начала сбоить — она требовала внимания, заботилась о его здоровье, лезла с разговорами. Это раздражало. Ему казалось, что если убрать эту назойливую опеку, его жизнь станет идеальной.
У них была взрослая дочь, Катя, которая давно жила отдельно и, глядя на родителей, часто качала головой: «Пап, ты её не ценишь». Но Роман лишь отмахивался. Что там понимать? Он деньги приносит? Приносит. Не пьет (почти)? Не пьет. Что еще надо?
***
Утро началось не с аромата кофе.
Роман открыл глаза и потянулся, ожидая привычного звука шкворчащей сковородки с кухни. Но в квартире стояла звенящая тишина. Часы показывали восемь утра. Он нахмурился. Обычно Нина будила его в семь тридцать ласковым поглаживанием по плечу.
Он встал, накинул халат и пошлепал на кухню.
Кухня сияла чистотой. Ни крошки. Нина сидела за столом, одетая в строгий серый костюм, который он не видел на ней уже лет десять, и пила кофе, читая газету. Перед ней стояла только одна чашка.
— Нин, а где мой завтрак? — зевнул Рома, почесывая живот.
Нина медленно опустила газету. Взгляд её был вежливым, прохладным и абсолютно пустым.
— Доброе утро, Роман Сергеевич, — произнесла она ровным голосом. — Прошу прощения, я не совсем поняла ваш вопрос. Согласно нашему устному договору о раздельном проживании в формате «соседи», питание каждый обеспечивает себе сам. Ваша полка в холодильнике — нижняя. Я освободила её.
Роман замер с открытым ртом. Сон как рукой сняло.
— Нин, ты чего? Обиделась за вчерашнее? Ну, прости, перегнул...
— Я не понимаю, о какой обиде идет речь, — она аккуратно промокнула губы салфеткой. — Вы вчера четко сформулировали запрос на изменение статуса наших отношений. «Официально. Сухо. Буквально». Я уважаю ваше право на самоопределение.
— Хватит паясничать! — разозлился он. — Сделай кофе!
— Услуги по приготовлению напитков не входят в стоимость вашей аренды, — она встала, взяла свою чашку и направилась к раковине. — Кстати, прошу вас соблюдать график уборки мест общего пользования. Ваша очередь мыть пол в коридоре — по четным дням.
Она прошла мимо него, оставив за собой шлейф дорогих, холодных духов, а не привычной ванили. Роман остался стоять посреди кухни, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Это была не просто игра. Она смотрела на него так, словно видела впервые. Словно он был... случайным попутчиком в купе поезда.
Все утро прошло как в сюрреалистичном сне. Он пытался найти свои носки, в ящике их не было. На вопрос «Где?» Нина, проходя мимо с книгой, вежливо ответила: «Вероятно, там, где вы их оставили. Я не несу ответственности за личные вещи жильцов».
Он полез в корзину для белья — она была пуста. Его грязные рубашки лежали аккуратной кучей у двери его кабинета.
— Что это?! — взревел он.
— Ваши вещи. Стиральная машина свободна с 18:00 до 20:00. Порошок вам придется купить свой, мой — гипоаллергенный, дорогой, я не планирую им делиться, — спокойно ответила она из гостиной, где смотрела телевизор. Одна.
Вечером он вернулся с работы злой и голодный. Обычно его ждал ужин из трех блюд. Сегодня на плите было пусто. Нина ела изысканный салат с креветками. Одна.
— Может, хватит?! — он ударил кулаком по столу. — Я есть хочу!
— Ресторан доставки работает круглосуточно, — невозмутимо парировала она. — И, пожалуйста, тише. Вы нарушаете режим тишины в жилом помещении. После 23:00 я буду вынуждена вызвать полицию.
Роман опешил.
— Полицию? На мужа?!
— На агрессивного сожителя, нарушающего покой граждан, — поправила она, даже не подняв глаз.
***
Дни потянулись мучительной чередой. Его «свобода» обернулась кошмаром. Он не умел включать стиральную машину и испортил два кашемировых джемпера, постирав их в кипятке. Он питался пельменями и фастфудом, отчего у него началась изжога. Но самое страшное было не это.
Самое страшное было то, что Нина расцвела.
Освободившись от «обслуживания» мужа, она записалась на курсы рисования, начала ходить в бассейн и встречаться с подругами. Она приходила домой с цветами, загадочно улыбаясь. Роман сходил с ума от ревности, но не мог ничего сделать — он сам пожелал быть «просто соседом».
— Кто подарил цветы? — рычал он, встречая её в коридоре.
— Это личная информация, Роман Сергеевич, — улыбалась она уголками губ. — Мы с вами не в тех отношениях, чтобы я отчитывалась. Вы же хотели свободы? Наслаждайтесь.
Он видел, как она наряжается. Видел, как она красива. И понимал, что эта красота теперь не для него. Он стал невидимкой в собственном доме. Именно так, как он и просил.
***
Через две недели такой жизни Роман заболел.
Это был не просто насморк, а тяжелый, сваливающий с ног грипп с температурой под сорок. Раньше, стоило ему чихнуть, Нина уже стояла рядом с чаем, медом, лимоном и заботой. Она сидела у его постели, меняла компрессы, читала ему вслух.
Сейчас он лежал в своей комнате, дрожа от озноба, в смятой, пропотевшей постели. Горло раздирало, голова раскалывалась. Он слышал, как Нина ходит по коридору, собираясь в театр. Стук её каблучков отдавался в его голове набатом.
Он попытался позвать её, но из горла вырвался лишь хрип. Ему нужна была вода. Просто стакан воды.
Собрав последние силы, он сполз с кровати и согнувшись дошел до двери. Открыл её. Нина стояла у зеркала в прихожей, надевая жемчужные серьги. Она выглядела великолепно — вечернее платье, укладка.
— Нин... — прохрипел он, цепляясь за косяк. — Нина... мне плохо... воды...
Она обернулась. На секунду в её глазах мелькнуло что-то прежнее, родное — испуг, жалость. Она сделала шаг к нему. Но потом замерла. Её лицо снова затвердело.
— Роман Сергеевич, если вам требуется медицинская помощь, я могу вызвать скорую, — сказала она сухим, казенным тоном. — Как ответственный гражданин. Но ухаживать за больными не входит в мои обязанности. Я опаздываю.
— Нина! — вскрикнул он,. — Пожалуйста! Я не сосед! Я твой муж! Я люблю тебя! Прости меня, дурака! К черту этот договор! К черту свободу! Я умру без тебя!
Его гордость, его спесь, его «мужской авторитет», все это рассыпалось в прах перед лицом потери той единственной, кто делала его жизнь жизнью, а не существованием.
— Я просто хотел, чтобы ты меня услышала... — шептал он, прикрыв глаза. — А получилось, что я сам себя оглушил. Ниночка... не уходи.
В коридоре повисла тишина. Стук каблуков не удалялся, но и не приближался. Роман слышал только собственное тяжелое дыхание и стук сердца, которое готово было остановиться от тоски.
Вдруг он почувствовал прохладную руку на своем пылающем лбу. Запахло ванилью. Тем самым родным запахом, которого ему так не хватало эти бесконечные две недели.
***
— Ну что же ты так, Ром... — голос Нины дрожал, в нем больше не было металла, только теплая, бесконечная женская жалость и любовь. — Совсем горишь.
Он поднял голову. В её глазах стояли слезы.
— Ты не уйдешь? — спросил он, хватая её за руку, боясь, что она растворится.
— Куда я уйду от такого дурака? — она грустно улыбнулась и погладила его по колючей щеке. — Пойдем, горе луковое. Пойдем в постель. Чай с малиной буду делать.
— А театр? — просипел он.
— Какой театр, когда у мужа температура тридцать девять? — она вздохнула, и этот вздох был для него самой сладкой музыкой на свете. — Давай, опирайся на меня. Тяжелый ты стал, Ром...
Она помогла ему подняться, отвела в спальню, уложила, укрыла двумя одеялами. Через пять минут она вернулась, переодетая в свой домашний плюшевый халат, с дымящейся чашкой.
— Выпей, — она присела на край кровати.
Роман пил, обжигаясь, и чувствовал, как тепло разливается не только по телу, но и по душе. Стены, которые он сам возвел своим дурацким желанием, рухнули.
— Нин, — сказал он, отдавая пустую чашку. — Я больше никогда... слышишь? Никогда не скажу тебе такого. Я понял. Я всё понял. Ты — не функция. Ты моя жизнь.
— Спи давай, философ, — она поцеловала его в лоб и выключила основной свет, оставив только ночник. — Но учти, Ром. Ваза была антикварная. Придется тебе новую искать. И полка в холодильнике... пока останется раздельной. В воспитательных целях.
Роман слабо улыбнулся и закрыл глаза. Впервые за две недели он засыпал счастливым.
***
Прошел месяц. В доме многое изменилось. Нет, Нина не перестала готовить — она слишком любила это дело. Но теперь по субботам Роман сам надевал фартук и неумело, но старательно жарил мясо, запрещая жене входить на кухню. Он научился замечать, когда она устала. Научился говорить «спасибо» не дежурно, а глядя в глаза.
Они сидели в гостиной. На столе красовалась новая ваза — не такая, как мамина, но тоже красивая, которую Роман искал по всему городу три дня.
— Знаешь, — сказал он, глядя на жену, которая читала книгу, положив ноги ему на колени. — Мое желание, загаданное в шутку, действительно сбылось.
— Не поняла? — удивилась Нина. — Желание было о другом.
— Нет, — покачал головой Роман. — Я загадал глупость. А сбылось то, что нужно было нам обоим. Я стал тебе соседом, чтобы понять, как сильно я хочу быть твоим мужем.
Нина улыбнулась, и морщинки вокруг её глаз собрались в лучики счастья. Иногда, чтобы оценить тепло домашнего очага, нужно на пару недель оказаться на морозе. Главное — успеть вернуться, пока дверь не захлопнулась навсегда.