У меня есть слабость к тяжёлым женским сумкам. Не в том смысле, что я их люблю носить — наоборот, я как вижу в коридоре клиники вот эту квадратную кожзамовую грозу в цвете «бордовый металлик», сразу понимаю: сейчас с ней придёт целая биография. Там будет всё. От ниток с иголкой до восьмидесятой запасной таблетки от давления. Иногда — домофон от прошлой квартиры и троллейбусный талончик девяностого года.
И если в эту биографию внезапно попадает щенок, ему приходится несладко.
В тот день в коридоре было шумно и как-то по-семейному. На двух стульях расселись сразу три поколения: молодая мама с уставшими глазами, бабушка в бежевом пальто и тяжёлой сумкой на коленях и пацан лет пяти, который каждые две секунды спрашивал: «Ну мы скоро? Ну а сейчас? А через одну минуту?»
На полу у их ног ерзал щенок — бело-рыжий комочек на тонких лапах, что-то среднее между спаниелем и плюшевой игрушкой. Уши ещё не решили, куда им встать, хвост существовал отдельно от тела, а язык был занят сразу всем: лизать воздух, руки, поводок, собственные лапы и по возможности шнурки прохожих.
Щенку было прекрасно — до тех пор, пока бабушка не наклонялась к нему.
Стоило ей только протянуть руку или, не дай бог, попытаться взять на руки, как маленькое счастье превращалось в сирену гражданской обороны. Щенок визжал так, будто его одновременно наступили, укололи и обидели. Выгибался дугой, бил лапами, пытался уйти под стул и при этом даже не огрызался — чистый панический ужас.
— Вот видите, — вздыхала бабушка после каждого такого приступа. — Стариков он не любит. Ишь ты, барин. Молодых — пожалуйста, а с бабкой — как на казнь.
Мама закатывала глаза:
— Мам, ну началось. Он у тебя просто избалованный.
— Это я-то избалованный? — возмущался внучок. — Я вообще ничего не делаю!
Щенок в этот момент подтверждал: да, ничего он не делает, всё делаю я один. Снова подползал к мальчику, кусал его за шнурки и пытался отобрать у него игрушечную машинку.
Когда их очередь дошла до моего кабинета, коридор уже знал, что этот малыш «стариков не любит». Кто-то успел пошутить, что «правильно, рано ещё к врачам привыкать», кто-то одобрительно хмыкнул про «чует, что его будут баловать».
Я заранее приготовился к тому, что сейчас буду молча слушать очередную лекцию про «современную молодёжь и их шавок», и позвал:
— Следующий, заходите.
Они вошли компактной группой, как десант: мальчик первый, за ним щенок, за щенком поводок, которым его пытались направить, и сзади — бабушка с сумкой размером с половину моего стола. Мама затянулась в дверях, как арбитр на ринге.
— Здравствуйте, — сказала она виновато. — Мы по записи, на прививку. И… ну ещё с одним вопросом.
«С одним вопросом» — обычно значит «вопросов будет много». Я кивнул на табурет:
— Присаживайтесь. Щенка оставьте на полу, пусть освоит территорию. Как зовут нашего героя?
— Фантик, — гордо сообщил мальчик. — Потому что сладкий и шуршит.
Фантик подтвердил, шуршанием напоровшись на ножку стула и отскочив с лёгким шлепком по линолеуму. Бабушка хмыкнула:
— Точно. Везде лезет.
Я присел на корточки, протянул руку. Щенок сначала насторожился, потом принял решение, что я подхожу для облизать, и радостно вмазал мне по пальцам языком. Хвост заработал винтом, глаза заблестели: новый человек, новый друг, новые шнурки.
— С людьми как? — спросил я, продолжая знакомство. — Не боится, ест, играет?
— Со всеми нормально, — вздохнула мама. — Со дворовыми, с детьми, с мужем, с соседями. Только вот…
Она замялась и посмотрела на мать.
— Только бабушку терпеть не может, — не выдержав, вставила та. — Я его на руки беру — он как оголтелый. Визжит, извивается, будто живьём режут. Позор один в доме. И на улице тоже. Все думают, я его там, небось, бью.
Она сказала «бью» ровно с той интонацией, с какой обычно говорят слово «наркотики».
Я перевёл взгляд на Фантика. Тот тем временем устроил осмотр кабинета, уверенно наматывая круги вокруг стульев и стола. Как только бабушка слегка подалась вперёд, чтобы его схватить, щенок дёрнулся, как от удара током, и рванулся за маму. Снова этот панический визг — тонкий, до мурашек по стеклу.
— Видите? — торжественно сказала бабушка. — Ненавидит меня. Стариков, значит, не любит.
— Может, не стариков, а конкретно вас? — невинно уточнил я.
Она фыркнула, но глаза у неё чуть дрогнули.
— Ну спасибо, доктор, обнадёжили. Я ж его с трёх месяцев нянчила, пока они в отпуск ездили. А он вот как отплатил. Впрочем, у нас в семье так: к старикам уважения ноль.
Мама вздохнула в третий раз за десять минут:
— Мам…
Я уже чувствовал, как за этой сумкой и этими вздохами торчит что-то куда более увесистое, чем паспорт и упаковка корвалола. Но сначала — дело.
Я взвесил Фантика, послушал сердце, заглянул в уши. Здоровый щенок, чуть худоват, как и положено юному организму с турбонадувом. Никаких признаков боли, никаких неврологических «сюрпризов». Он вёл себя как обычный ребёнок: то оближи, то посмотри, то запрыгни на самый высокий стул.
До тех пор, пока бабушка не поднимала сумку.
Стоило ей поправить её на колене или чуть-чуть сдвинуть ремень, как взгляд Фантика немедленно приклеивался к этой сумке. Он замирал, переставал дышать, хвост опускался. А если рука с сумкой шла в его сторону, щенок начинал визжать ещё до реального контакта.
— Вот, — сказала бабушка, заметив мой взгляд. — Стоит только ко мне руки протянуть — истерика. А к ним — пожалуйста.
Она махнула подбородком в сторону дочери и внука. Те в этот момент гладили Фантика, и тот был вполне счастлив, если не считать того, что одним глазом продолжал контролировать траекторию сумки.
— Позвольте, — сказал я, не сводя глаз с щенка. — А вы дома как его берёте на руки? С сумкой тоже?
Бабушка удивилась:
— Ну конечно. Я же на улицу с ним выхожу. Что я, сумку дома оставлю? Там у меня всё.
— Всё — это что? — уточнил я.
Она засмеялась:
— Ох, доктор. На вашу клинику не хватит перечислять. Таблетки, платок, кошелёк, документы, вода, печенье для внука. Ещё пакетик под всё это. А вам-то зачем?
Я хотел ответить «для коллекции», но сдержался. Внутри уже тихо щёлкнуло: щенок смотрит не на бабушкины руки, не на лицо, а именно на сумку. Сумка — прямо как отдельный персонаж. Тёмная, тяжёлая, с металлической молнией и непонятным прямоугольником на боковом кармане.
Прямоугольник я заметил не сразу. Маленький чёрный пластмассовый брелок на карабине. На первый взгляд — обычный фонарик. На второй — знакомая форма.
Я такой уже видел.
Выпуклая кнопка, решётка, маленькое отверстие.
Ультразвуковой отпугиватель собак. «Антидог» в народе.
— Можно взглянуть на вашу сумку поближе? — спросил я максимально буднично.
Бабушка недоверчиво прижала её к себе:
— У меня там деньги.
— Деньги меня не интересуют, — честно сказал я. — А вот этот брелочек — очень.
Я протянул руку к боковому карману. Щенок в этот момент взвизгнул так, будто я достал не брелок, а раскалённый утюг.
— Во! — бабушка вскинулась. — Вы видите? Он боится меня!
— Он боится не вас, — спокойно ответил я, вытаскивая брелок. — Он боится вот этого.
Щенок отступил назад и прижался к моим ногам. К моим — не к маминым, что особенно показательно. Папкой я сегодня не был, но в роли «нейтральной территории» годился.
Я поднял брелок на уровень глаз. Действительно, стандартная модель: красная кнопка, скрипучая пищалка. Человек ничего не слышит, собака — слышит больше, чем ей хотелось бы.
— Это что? — спросила мама, прищурившись.
— Отпугиватель, — так же буднично ответил я. — Для собак. Очень популярная штука у тех, кто собак боится. Или ненавидит.
Бабушка вспыхнула:
— Я никого не ненавижу! Я боюсь, это да. Меня в молодости овчарка покусала во дворе, я до сих пор шрамы мажу. Вы же не знаете. Сейчас этих… питбулей развелось…
— А Фантик у нас, видимо, питбуль, — не выдержал и хмыкнул я.
Она замялась, но быстро нашлась:
— Он маленький, но зубы-то у него есть. Сначала оближет, потом… я же знаю.
Я покрутил брелок в руках. Щенок следил за ним, не отрываясь. Каждый раз, когда я чуть нажимал на кнопку (не до щелчка), он вздрагивал. Похоже, звук он уже запомнил.
— Скажите, — повернулся я к бабушке, — вы этим пользуетесь дома?
— Иногда, — призналась она. — Когда он на меня прыгает. Или под ноги лезет. Или на улице шавки бегают. Я же не железная. Я жизнь прожила, здоровье одно. Мне ваш щенок дороже, конечно, но если какой-нибудь барбос набросится, кто виноват будет?
Она говорила искренне. В этом не было садизма, только страх, доведённый до автоматизма. «Собаки опасны» — формула, которую ей однажды вбили, и теперь она прикладывала её ко всему, что хвостом виляет.
— А когда вы Фантика брали первый раз, он тоже визжал? — спросил я.
— Нет, — вмешался мальчик. — Он сначала совсем не боялся. Бабушка его на ручки брала, он спал у неё. А потом, когда она этой пищалкой щёлкнула…
— Я пару раз только, — торопливо вставила бабушка. — Он меня за халат хватал, я ж испугалась. Ну щёлкнула рядом, чтоб не лез.
— Рядом — это как? — уточнил я. — Возле уха, возле носа?
— Ну… возле морды, — призналась она. — Чтоб понял. Он же умный.
Я посмотрел на Фантика. Тот как раз демонстрировал свою умность, заползая мне на колени. Его трясло мелкой дрожью, голову он прятал под мою руку. Больше всего в его взгляде было написано: «Если можно, давай мы больше никогда в жизни не будем хрустеть этим ужасом у меня над ухом».
Вот на этом месте обычно и начинается моя любимая часть — перевести с собачьего на человеческий.
— Давайте я попробую объяснить, — сказал я, усаживая щенка поудобнее и возвращая брелок бабушке. — Представьте, что вы боитесь, скажем, молний. В детстве вас однажды шарахнуло током от розетки, и теперь любой резкий треск — для вас уже полжизни перед глазами. И каждый раз, когда вы обнимаете внука, кто-то включает у вас над ухом громкий бумбокс. Чтоб, значит, вы не лезли со своими обниманиями. Как вы будете относиться к человеку, с которым вместе происходит этот концерт?
Бабушка нахмурилась:
— Я его не бумбоксом, я чуть-чуть!
— Щенок не измеряет «чуть-чуть», — мягко сказал я. — Для него было страшно. Он не понимает: «это бабушка меня воспитывает от большого ума». Он понимает только связку: бабушка — сумка — резкий, режущий звук — паника — хочется бежать. И всё. У него в голове нарисовалась картинка: «у этой женщины в руках штука, от которой мне очень плохо».
Мама тихо вздохнула, мальчик прижал Фантика к себе, щенок чуть расслабился. Бабушка продолжала держать сумку так, будто в ней лежит государственная тайна, и одновременно — как будто вот сейчас выкинет её к чёрту.
— Но он же должен слушаться! — упрямо повторила она. — Я его не бью, не таскаю. Я только пугаю. Лучше же напугать, чем чтобы под машину попал.
— Вот это любимая фраза всех поколений, — не удержался я. — «Лучше напугать». Лучше бы объяснить. Но это дольше и сложнее, чем щёлкнуть кнопкой.
Я видел, что её уже не злость держит, а растерянность. Любимого приёма лишают, а запасного нет.
— Смотрите, — продолжил я уже спокойнее. — Фантик не стариков боится. Он, кстати, ко мне нормально отнёсся, хотя я тоже не мальчик из ТикТока. Он боится конкретной комбинации: ваше лицо, ваш запах, ваш голос плюс звук этого отпугивателя и сама форма сумки. От сумки ещё, вероятно, пахнет теми собаками, к которым вы успели его применить на улице.
— Я разве… — начала было она, но осеклась. Вспомнила, видимо.
— Добавьте сюда вашу внутреннюю тревогу, — сказал я. — Любой собаке не надо знать ваш паспорт, чтобы понять: «Этот человек меня боится и одновременно пытается контролировать». Вот он и визжит. У него нет слов сказать: «Бабушка, пожалуйста, перестань кричать и пищать у меня над головой». У него есть только визг и попытка убежать.
В кабинете повисла тишина. Даже мальчик перестал ёрзать.
— Я думала… — тихо сказала бабушка, — я думала, он меня не любит. Я ведь и с внучкой так же: если чего, сразу по рукам. И она тоже от меня бегает…
Она замолчала и удивлённо посмотрела на меня, словно только что сама себе что-то важное сказала вслух.
— Ну, внучку хотя бы отпугивателем не пугайте, — попытался я пошутить.
Она выдохнула и неожиданно засмеялась — немного нервно, но уже без той оборонительной злости:
— Не, ей достаточно моего голоса.
Мы обсудили, что можно сделать. Я предложил простую схему: отпугиватель выкинуть куда подальше, сумку какое-то время оставлять дома, а с Фантиком выходить легко — с маленькой поясной сумочкой или вообще без неё, если мама рядом. Дома — никаких щелчков, никаких «пугалок». Только руки, голос, лакомства и постепенное сближение.
— Начните с того, что будете просто сидеть рядом на полу и бросать ему кусочки корма, — сказал я. — Не хватать, не тянуть, не нависать. Пусть он сам подходит. У вас, кстати, голос хороший, тёплый. Если им не кричать, а рассказывать анекдоты — чудеса будут.
— Это вы уже лесть включили, — прищурилась бабушка, но щенок в этот момент действительно осторожно подошёл к её обуви и понюхал.
— Это я перевожу, — возразил я. — Он вот сейчас нюхает и думает: «может, эта женщина не только пищалки издаёт, а ещё и вкусное выдаёт». Надо ему это доказать.
Мама кивала так энергично, что я боялся за её шею. Мальчик уже строил планы:
— Бабушка, я тебе дам свои сосиски, будешь ему давать!
— Сам их ешь, — привычно отрезала она. Потом посмотрела на Фантика и добавила: — Ладно, одну можно. Маленькую.
Отпугиватель ушёл в мой стол как вещдок. Я пообещал передать его на утилизацию «в мир, где нет собак». Бабушка смотрела на то место, где он лежал, как на пустоту, которая одновременно пугает и облегчает.
— Я столько лет с ним ходила, — сказала она. — Прям, знаете… как будто без палки теперь.
— Ничего, — ответил я. — У вас теперь есть щенок. Он будет пострашнее любой палки.
Фантик в этот момент чихнул и попытался съесть мой шнурок, подтверждая, что страшное в нём у него пока только аппетит.
Прошёл месяц. Я уже успел забыть эту историю — у нас каждый день свои сумки, свои брелки и разные поколения в одной очереди. И вот однажды в коридоре снова раздаётся знакомое:
— Фантик, ко мне!
Только без визга.
Я выглянул. По коридору шла та же троица, но конфигурация изменилась. Впереди гордо вышагивал подросший Фантик, хвост трубой, морда важная. Поводок держал мальчик. Сзади шла мама, на ходу читая что-то в телефоне. А рядом с щенком, слегка припадая, но вполне бодро — бабушка. Без той своей знаменитой сумки. На плече — маленькая тканевая сумочка, которая даже не грозилась никого убить при случайном ударе.
— Пётр! — махнула мне мама. — Мы вот пришли похвастаться.
Фантик первым ворвался в кабинет, радостно поставил лапы мне на колени и сунул в карман нос — проверять, не прячу ли я там конфискованный брелок.
— Ну что, стариков любишь теперь? — спросил я его, почесав за ухом.
Он развернулся и радостно помчался к бабушке. Та, немного неуверенно, присела на корточки и протянула руку. Щенок не визжал. Он аккуратно понюхал её пальцы, потом вдруг лизнул ладонь и уткнулся в неё лбом.
Бабушка смущённо улыбнулась:
— Мы с ним… это… договорились.
И шёпотом, как будто призналась в чём-то постыдном, добавила:
— Я ему теперь вкусняшки прячу. В сумочке. Маленькой.
Я почувствовал лёгкий укол профессиональной ревности: меня-то она так не подкупала. Но решил, что щенок заслужил подобный бонус.
— А отпугиватель? — напомнил я.
— В огороде где-то валяется запасной, — махнула она рукой. — Хорошо вы тот тогда забрали. Я потом даже забыла про него. Жила и думала: ничего себе, оказывается, можно ходить по улице и не держать палец на курке, как в войну.
Она помолчала и добавила:
— Знаете, странное чувство. Будто я не только от этой пищалки избавилась. От страха своего тоже чуть-чуть.
Фантик в этот момент запрыгнул ей на колено. Она автоматически подхватила его под грудь — без сумки, без брелка, без крика. Щенок тихо сопел, устроившись поудобнее. Ни визга, ни паники. Только маленький вздох облегчения — уже её.
Иногда пациенты думают, что мы, ветеринары, лечим уши, зубы и хвосты. Нет, конечно, и это тоже. Но по факту половина моей работы — вскрывать чужие сумки. В прямом и переносном смысле.
У каждого в жизни есть такая невидимая сумка: свой отпугиватель, которым мы щёлкаем, когда страшно. Кто-то кричит, кто-то молчит по три дня, кто-то обижается и не разговаривает годами. А рядом всегда есть кто-то маленький — щенок, ребёнок, кот, — который не понимает слов и реагирует только на ощущения.
И когда он в ужасе визжит, мы вслушиваемся в это и говорим: «Он не любит стариков. Он не уважает родителей. Он неблагодарный».
А причина иногда лежит на самом виду — в сумке, которую мы так боимся открыть.
Хорошо, если рядом окажется какой-нибудь врач Пётр, который вежливо, но настойчиво скажет: «Давайте-ка посмотрим, что там у вас звенит». И ещё лучше, если после этого сумка станет легче. И бабушка — тоже. И щенок, наконец, перестанет считать, что любовь обязательно сопровождается резким звуком, от которого хочется бежать к тому, кто не держит пальца на кнопке.