Репетиции шли своим чередом, напоминая ритуал, лишённый всякой радости. Они встречались в классе №7 дважды в неделю, и каждый раз Анна приходила с твёрдым намерением не сломаться. Знание его истории действовало на неё как щит: когда он говорил что-то резкое, она мысленно представляла того маленького мальчика за роялем, и гнев сменялся странной, острой жалостью. Но щит этот был хрупким. Усталость от постоянного напряжения копилась, и в какой-то момент её стало больше, чем страха.
Именно в таком состоянии — усталой, почти отчаявшейся, но внутренне собранной — она пришла на очередную репетицию. Дмитрий был, как обычно, безупречен и холоден. Они разобрали уже почти всю первую часть сонаты Шопена, и теперь подошли к кульминационному эпизоду перед репризой — бурному, драматичному пассажу, где виолончель и рояль вступают в яростный спор, чтобы потом примириться в нежной, печальной теме.
Играли. Дмитрий, как всегда, задавал бешеный, почти невыполнимый темп. Его пальцы высекали из рояля искры, звук был мощным, ослепительно ясным, но в этой ясности, как понимала теперь Анна, не было боли, которой был наполнен этот эпизод. Была только демонстрация силы. Она пыталась угнаться, её смычок скакал по струнам, пальцы левой руки едва успевали находить ноты. В итоге её звук получился сдавленным, нервным, потерянным на фоне его рояля.
— Стойте, — сказал он, не глядя на неё, когда они доиграли до условленного места. — Это не звучит. У вас здесь, — он показал в нотах, — должен быть не крик, а крик души. Разница есть.
Анна опустила смычок. У неё дрожали колени, но не от страха, а от накопившейся усталости. В груди что-то щёлкнуло.
— А у вас? — тихо спросила она.
Он поднял на неё глаза, брови поползли вверх в немом вопросе.
— У вас здесь не крик души, — продолжила она, глядя ему прямо в лицо. Голос её звучал ровно, без вызова, просто констатируя факт. — У вас демонстрация безупречной октавной техники. Это красиво. Но это не боль. А здесь, по замыслу, должна быть именно боль. Отчаяние.
В классе повисла тишина. Дмитрий смотрел на неё так, будто она внезапно заговорила на древнешумерском. Никто — абсолютно никто — никогда не критиковал его исполнение. Особенно не какая-то первокурсница из провинции.
— Я… прошу прощения? — произнёс он нарочито медленно, давая ей время одуматься.
— Вы играете слишком быстро и слишком… ровно, — не отступала Анна, чувствуя, как адреналин придаёт ей смелости. — Вы не даёте музыке дышать. Особенно здесь, в этом переходе от форте к пиано. Он должен быть обрывом, падением в бездну. А у вас — плавное, контролируемое снижение громкости. Как в учебнике.
Он продолжал молча смотреть на неё. На его лице не было гнева, было полное, неподдельное изумление. Он, кажется, даже откинулся на спинку табурета.
— И что вы предлагаете? — спросил он наконец. В его голосе не было ни снисходительности, ни сарказма. Было холодное, профессиональное любопытство.
— Замедлить, — выдохнула Анна. Она подошла к роялю, к его нотам. Её палец, чуть дрогнув, ткнул в такт. — Вот здесь. Начинать не с такой ярости. А с… с отчаянного вопроса. И рояль должен отвечать не мощным аккордом сразу, а как эхо, нарастающее. И тогда кульминация здесь, — она перевела палец на несколько тактов вперёд, — прозвучит не как технический трюк, а как настоящий крик. А потом… вот этот пассаж у виолончели. Вы хотите, чтобы я играла его легато и тихо. Но если мы перед этим выложимся в этой кульминации, то здесь, — она снова ткнула в ноты, — должна быть не усталость, а опустошение. Звук должен быть не певучим, а прерывистым, с придыханием. Почти шёпотом, но с надрывом.
Она замолчала, испуганная собственной дерзостью. Сердце колотилось где-то в горле. Она ждала, что он сейчас встанет, скажет что-то вроде «не смешите меня» и уйдёт.
Но он не ушёл. Он сидел и смотрел то на неё, то на ноты. Его взгляд был сосредоточенным, аналитическим, тем самым, каким он, вероятно, смотрел на сложнейшие партитуры. Он молчал так долго, что Анна уже начала прощаться с мыслью об успешной сдаче предмета по ансамблю.
— Покажите, — неожиданно сказал он.
— Что? — не поняла Анна.
— Этот пассаж. С «надрывом и придыханием». Как вы это слышите. Сыграйте.
Это было приглашение. Не приказ, не снисхождение. Это была просьба одного музыканта к другому. Впервые.
Анна глубоко вдохнула, взяла виолончель. Она закрыла глаза, отключила сознание и позволила чувствам вести себя. Она представила не ноты, а образ: человек после отчаянной, проигранной битвы. В нём нет сил даже на плач, только на прерывистый, беззвучный стон. И она заиграла. Не технично. Не безупречно. Где-то смычок дрогнул, где-то палец слегка промахнулся, создав лёгкий, хриплый флажолет. Но в этом звуке была такая голая, беззащитная эмоция, такая глубокая человеческая правда, что, когда она закончила, в классе стояла гробовая тишина.
Она открыла глаза. Дмитрий сидел, не двигаясь, уставившись на клавиши перед собой. Его лицо было непроницаемым, но в уголке глаза что-то дрогнуло. Подергивался нерв на щеке.
— Интересно, — произнёс он наконец. Его голос был глухим. — Это… нестандартно. Совершенно не по канонам.
— Плохо? — прошептала Анна, уже жалея о своей вспышке.
Он поднял на неё взгляд. И впервые за всё время их знакомства она увидела в его глазах не холод, не насмешку, не раздражение. Она увидела искренний, живой интерес. Почти уважение.
— Не плохо, — сказал он твёрдо. — Друго. Очень друго. — Он снова посмотрел на ноты, провёл пальцем по строчкам. — Вы предлагаете сместить акценты во всей этой секции. Сделать центр тяжести не на виртуозности, а на… эмоциональной амплитуде.
— Да, — кивнула Анна, чувствуя, как лёд в груди начинает таять. — Именно. Это же Шопен. Вся его музыка — о чувствах. Не о том, как быстро можно сыграть октавы.
На его губах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Очень слабую, почти невидимую.
— Насчёт скорости октав вы, пожалуй, правы, — сухо заметил он. Потом вздохнул. — Хорошо. Давайте попробуем ваш вариант. С начала этой секции. Только… — он посмотрел на неё, и в его взгляде промелькнуло что-то вроде вызова, но уже не враждебного, — только давайте договоримся о темпе. Ваш «отчаянный вопрос» не должен длиться вечность. У нас всё-таки метроном, а не медитация.
Это была уступка. Огромная уступка. И признание. Он согласился с её идеей.
Они начали заново. На этот раз Дмитрий не набрасывался на клавиши. Он начал играть тихо, вопросительно, как и просила Анна. И его звук изменился. Он стал глубже, менее отполированным, более… человечным. А когда они подошли к кульминации, он не просто ударил по клавишам со всей силой, а нарастил мощь постепенно, и этот нарастающий гнев рояля, столкнувшись с отчаянной, певучей линией виолончели, породил звук потрясающей мощи и трагизма. А потом наступила та самая пауза, и Анна вступила со своим «опустошённым» пассажем. Играла она его не идеально, но так проникновенно, что Дмитрий, аккомпанируя ей тихими, разрозненными аккордами, вдруг поднял на неё взгляд и замер, слушая. Он просто слушал.
Когда последний звук виолончели растворился в воздухе, они сидели молча. Звучала тишина, но это была уже не та неловкая, враждебная тишина, а тишина совместного переживания, общего открытия. В классе пахло деревом, лаком и чем-то новым — едва уловимым духом сотрудничества.
— Ну что ж, — наконец сказал Дмитрий, отводя взгляд. Он снова был немного смущён, но уже не высокомерен. — Это… рабочий вариант. Нужно будет отшлифовать, конечно. Но идея имеет право на существование.
Для него это было высшей похвалой. Анна кивнула, не в силах вымолвить слово от переполнявших её эмоций.
В тот день они репетировали дольше обычного. И говорили не «ты опаздываешь» или «играй тише», а «дай-ка я попробую здесь чуть задержать», «чувствуешь, как тут напряжение копится?». Это был диалог. Пусть осторожный, пусть по-прежнему лишённый тепла, но диалог равных. Наконец-то.
Уходя из класса, Анна поймала себя на мысли, что не чувствует привычного опустошения. Наоборот, она была полна странной, светлой энергии. Она не просто отстояла своё мнение. Она заставила Дмитрия Волконского — того самого, сделанного из мрамора и стали — её услышать. И не просто услышать, а принять.
Это был маленький прорыв. Всего лишь в нескольких тактах сонаты. Но для неё это был прорыв сквозь стену непонимания, высокомерия и чужих травм. Она нашла ключ. И этот ключ был не в технике, а в смелости быть собой и предлагать свою правду. Теперь она знала: их дуэт может быть не только мучительной обязанностью. Он может стать чем-то по-настоящему интересным. Для них обоих.