Когда я увидела, как моя четырехлетняя Соня давится шоколадной конфетой, запивая её газировкой, а Нинель Георгиевна стоит рядом и умиленно гладит внучку по голове, я поняла: разговор неизбежен.
Очередной выходной, очередной визит к бабушке — и снова ребенок возвращается домой перевозбуждённым, с больным животом.
Работа в страховой компании отнимала у меня всю неделю, и выходные с дочкой были на вес золота. Но вместо прогулок и игр мы тратили время на то, чтобы разгребать последствия бабушкиной «заботы».
— Сонечка, иди умойся, — сказала я дочке максимально спокойно.
Девочка послушно убежала в ванную, а я обернулась к свекрови. Нинель Георгиевна уже успела принять оборонительную позу — руки сложены на груди, подбородок задран.
— Нинель Георгиевна, мы же договаривались. Не надо так много сладостей давать дочке!
— Ну что ты, Наташенька! Одна конфетка! Я же бабушка, имею право побаловать внучку!
«Одна конфетка». Я посмотрела на журнальный столик, где лежали пять разноцветных фантиков и пустая бутылка из-под лимонада. На диване валялся планшет со включенным экраном — там прыгали какие-то монстрики из очередного мультика.
— Нинель Георгиевна, у Сони и так были проблемы с животом на прошлой неделе — расстройство, ночью плакала от боли. Врач сказал уменьшить количество сладкого и убрать газировку совсем. А вы...
— Врачи! — фыркнула свекровь. — Они всегда перестраховываются! Мой Гриша в детстве ел сладкое килограммами, и ничего, вырос здоровым мужчиной!
Гриша — мой муж — как раз в этот момент сидел в кресле, уткнувшим в мобильный. Он приехал со мной, но предпочел не вмешиваться в «женские дела», как обычно.
— Дело не только в животе, — продолжила я, стараясь не повышать голос. — Планшет. Мы же говорили — не больше двадцати минут в день.
— Да что такого! Все дети сейчас в телефонах сидят! Времена изменились, Наташ!
— Именно поэтому я и не хочу, чтобы Соня была как все. У неё и так зрение садится.
Нинель Георгиевна махнула рукой, будто отгоняя назойливую муху.
— Ты слишком строгая с ребенком. Детство должно быть счастливым! А ты её во всём ограничиваешь — то нельзя, это нельзя. Вот придёт она ко мне, я хоть даю ей порадоваться жизни!
Внутри начало закипать. Годами я сдерживалась, пыталась мягко объяснять, просить. Результат — ноль.
— Нинель Георгиевна, я её мать. Я знаю, что для неё лучше.
— А я её бабушка! И у меня есть права!
— Права? — я не выдержала. — А обязанности у вас есть? Обязанность уважать родительские решения?
Свекровь вздёрнула подбородок еще выше.
— Я тридцать пять лет в педагогическом колледже отработала. Думаешь, я не знаю, как с детьми обращаться?
— Знаете. Но со СВОИМИ детьми. Соня — моя дочь.
Гриша зашевелился в кресле, приоткрыл один глаз.
— Мам, Наташ, ну чего вы опять? — пробормотал он сонно.
— Гриша, твоя жена меня в моем же доме учит, как внучку воспитывать! — немедленно пожаловалась Нинель Георгиевна.
— Наташ, ну мама же из хороших побуждений, — вздохнул муж.
ИЗ ХОРОШИХ ПОБУЖДЕНИЙ.
Этими словами можно было оправдать всё что угодно.
— Гриш, вставай. Мы уезжаем, — сказала я твёрдо.
— Как уезжаем? Мы же только приехали!
— Именно поэтому и уезжаем. Пока Соня снова не объелась.
Я пошла в ванную за дочкой. Соня сидела на полу и разглядывала свое отражение в зеркале шкафчика, корча рожицы.
— Сонечка, собираемся. Едем домой.
— Уже? — расстроилась девочка. — А бабуля обещала мне еще мультик показать про русалочку!
— Дома посмотрим. Двадцать минут.
— Но бабуля разрешает дольше...
— Дома — мои правила.
Соня надула губки, но спорить не стала. Умная девчонка, чувствует настроение.
Когда мы вышли в коридор, Нинель Георгиевна уже стояла там с обиженным лицом. Гриша натягивал куртку, бормоча что-то про женскую логику.
— Значит, так, Наташа, — начала свекровь ледяным тоном. — Если тебя не устраивает, как я с внучкой общаюсь, можете вообще не приезжать.
— Вот именно об этом я и хотела поговорить, — спокойно ответила я. — Мы будем приезжать. Но теперь только вместе. Вы с Соней не остаётесь наедине, пока не научитесь соблюдать наши правила.
— ТЫ ЧТО СЕБЕ ПОЗВОЛЯЕШЬ?!
Голос Нинель Георгиевны взлетел на три октавы. Соня испуганно прижалась ко мне.
— Позволяю себе быть матерью. Когда Соня у вас в гостях — вы главная. Но то, что можно и нельзя, решаю я. Если вы не можете это принять, встречи будут проходить только в нашем присутствии.
— Гриша! — взвыла свекровь. — Ты слышишь, что твоя жена говорит?! Она меня от внучки отдаляет!
Муж замер на пороге. Я видела, как он мнётся, как подбирает слова.
— Наташ, может, не надо так категорично? — начал он осторожно.
— Категорично? Гриш, посмотри на свою дочь. Видишь сыпь на щеках? Это аллергия. От сладкого, которым её закармливает твоя мама. Видишь, как она глаза трёт? Это от планшета, в который она играет по три часа, когда мы её сюда привозим.
— Ну это же бабушка... — попытался он.
— Быть бабушкой — это прекрасно. Я понимаю, ей хочется доставить радость внучке. Но не ценой здоровья ребенка.
— Я столько лет ждала внучку! Столько лет мечтала! — голос Нинель Георгиевны дрогнул. — А теперь вы меня лишаете этого счастья!
— Нинель Георгиевна, никто вас не лишает. Просто соблюдайте правила. Одна конфета после еды, а не горсть. Двадцать минут мультиков, а не полдня. Это что ТАК сложно?
— Сложно! — выпалила она. — Сложно видеть, как моего ребенка вырывают из сердца!
— Мам, ну хватит драматизировать, — вмешался наконец Гриша. — Наташа права. Надо договариваться.
Свекровь посмотрела на сына так, будто он предал её.
— И ты туда же? Против родной матери?
— Я не против тебя. Я за здоровье дочери.
Мы ушли в тяжёлой тишине. По дороге домой Гриша молчал, только ближе к дому выдавил:
— Может, зря ты так резко? Мама обидится.
— Пусть обижается, — устало ответила я. — Четыре месяца пыталась по-хорошему. Не сработало.
На следующий день свекровь прислала Грише длинное сообщение. Он зачитал его вслух за ужином, когда Соня уже спала.
«Сынок, твоя жена меня унизила. Я всю жизнь работала с детьми, растила тебя, и вот теперь мне указывают, как с собственной внучкой общаться. Если так пойдет дальше, не знаю, хочу ли я вообще видеться. Пусть воспитывает сама, раз такая умная».
— Видишь? — Гриша положил телефон на стол. — Теперь она вообще отказывается Соню видеть.
— Это её выбор.
— Наташ, ну нельзя же так!
— А как можно? — я повернулась к нему. — Скажи мне, как можно по-другому? Я объясняла, просила, умоляла. Она кивала и делала по-своему. Раз за разом.
— Ну она же не со зла...
— Знаешь, Гриш, неважно, со зла или нет. Важен результат. У Сони болит живот, она плохо спит, капризничает. Это факт. И пока твоя мама не поймет, что родители главнее бабушек, я не оставлю её с ребёнком наедине.
Он тяжело вздохнул.
— Она будет страдать.
— Тогда пусть сделает выбор. Правила или внучка.
Две недели Нинель Георгиевна не звонила. Молчала. Мы приезжали к ней раз в неделю, ненадолго, но она встречала нас натянуто-вежливо. Соне давала по одной карамельке — и то с таким видом, будто совершала подвиг. Планшет не предлагала вообще.
«Вот, довольна?» — говорил её взгляд.
Я была довольна. Наконец-то дочь возвращалась домой в нормальном состоянии, спокойная и не перевозбуждённая.
А потом случилось то, чего я не ожидала.
Как-то в субботу мы приехали к свекрови, и она встретила нас... блинами. Обычными, пышными блинами со сметаной. Не тортом, не пирожными. Блинами.
— Садитесь, я приготовила, — сказала она сдержанно.
Мы уселись за стол. Соня радостно уплетала блины, Гриша молча жевал. Я ждала подвоха.
— Можно мне потом немножко планшет? — спросила Соня бабушку.
— Двадцать минут, — ответила Нинель Георгиевна. — Потом почитаем книжку.
Я чуть не подавилась блином.
После еды свекровь действительно включила внучке мультик, засекла время на телефоне, а когда двадцать минут истекли — выключила. Соня, конечно, захныкала, но бабушка достала большую книгу сказок и усадила её рядом.
— Нинель Георгиевна, — тихо сказала я, когда мы остались вдвоём на кухне. — Спасибо.
Она долго молчала.
— Я думала, ты меня ненавидишь, — наконец произнесла она. — Что хочешь отобрать у меня внучку.
— Я никогда не хотела её отбирать. Я просто хотела, чтобы вы слышали меня.
— Я слышала. Просто... мне казалось, что я лучше знаю. Я ведь правда тридцать пять лет с детьми работала.
— Я не сомневаюсь в вашем опыте. Но это моя дочь.
Нинель Георгиевна кивнула.
— Понимаю теперь. Извини, что не сразу.
Мы стояли рядом, две женщины, которые любили одного ребёнка. По-разному, но искренне.
— Может, я и правда переборщила со сладким, — вздохнула свекровь. — Просто мне так хотелось видеть её счастливой...
— Она и так счастливая. Ей важно просто быть рядом с вами. Не конфеты, не мультики. Вы.
С тех пор что-то изменилось. Нинель Георгиевна по-прежнему баловала внучку, но теперь это выражалось в совместной готовке, в прогулках, в чтении книг. Соня ждала поездок к бабушке не ради планшета, а ради того, как они вместе пекут печенье и лепят пельмени.
Свекровь иногда всё равно пыталась тайком сунуть лишнюю конфету или включить мультик подольше. Но теперь, когда я делала замечание, она хотя бы не закатывала скандал, а просто кисло кивала.
— Ладно-ладно, — бурчала она.
Идеальных отношений у нас не случилось. Нинель Георгиевна периодически обижалась, когда я в чём-то не соглашалась с ней, могла неделю не звонить. Но правила она соблюдала. Потому что поняла простую вещь: либо так, либо вообще никак.
На днях Нинель Георгиевна позвонила и сказала:
— Наташенька, я тут подумала... А может, запишем Соню в кружок рисования? Она хорошо рисует, у неё талант. И я ее буду водить. Ты с утра до вечера на работе, а я на пенсии.
Я немного помолчала, взвешивая.
— Давайте попробуем. Но только если после кружка — никаких конфет.
— Договорились. Только чай с печеньем.
— Хорошо.
Положила трубку и подумала: наверное, это и есть победа. Не громкая, не окончательная. Но моя.
***
Просыпаешься — и сразу тысяча мыслей: “успеть, не забыть, сделать лучше”.
А ведь можно начать день иначе.
Канал Будни без стресса — маленькие практики, которые учат не торопиться жить.Минута, и внутри становится чуть теплее.