С Андреем мы вместе уже двенадцать лет, десять из них — в браке. Нормальная семья, обычная. Лёвке восемь, второй класс. Родители мои — Галина Петровна и Виктор Сергеевич, оба на пенсии, живут в соседнем городе, час на электричке. Вполне адекватные люди. Были. Мне так казалось.
Мама с папой во внуке души не чаяли. Каждые выходные: «А когда Лёвушка приедет?». Папа с ним машинки собирал, мама пирожки пекла. Я смотрела на это и думала: как же мне повезло. Нормальная семья, никаких скандалов, никакой токсичности. Просто любящие люди.
Папа вообще был для Лёвки авторитетом. Они вместе смотрели футбол, ходили на рыбалку, папа учил его играть в шахматы. У них была своя традиция — каждое воскресенье созваниваться по видеосвязи и обсуждать прошедшую неделю. Лёвка готовился к этим звонкам, рисовал специально картинки, чтобы показать деду. Мама собирала эти рисунки в отдельную папку, хвасталась подругам. Говорила: «Это мой художник растёт».
Три года назад мы взяли кредит на ремонт. Квартира досталась от Андреевой бабушки, убитая в хлам, жить там было невозможно. Обои отваливались, трубы текли, проводка искрила. Мы три года снимали жильё, ждали, пока накопим хоть что-то на ремонт. Не накопили — решились на кредит. Посчитали, прикинули — справимся. Андрей хорошо зарабатывал, я подрабатывала удалённо. Нормально жили.
Ремонт растянулся на восемь месяцев. Всё как обычно — бригада подвела, материалы подорожали, пришлось доплачивать. Но мы справились, въехали в свою квартиру. Лёвке наконец-то сделали отдельную комнату, голубую, с облаками на потолке. Он засыпал и говорил, что летает. Мы с Андреем лежали вечерами на нашем новом диване и чувствовали себя почти счастливыми. Кредит казался ерундой — подумаешь, пять лет платить.
А потом Андрей попал в аварию. Не по своей вине — в него влетел на перекрёстке какой-то торопыга. Андрей отделался ушибами и сотрясением, неделю провёл в больнице. А машина — нет. Восстанавливать — дорого. Но без машины он не мог ездить на объекты, а без объектов — не было зарплаты. Он работал инженером-наладчиком, мотался по области, иногда по три-четыре точки в день. Общественным транспортом это было нереально. Взяли второй кредит.
Это был февраль двадцать второго года. Дальше объяснять, наверное, не нужно.
Андрея сократили. Компания, в которой он работал, потеряла западных партнёров и схлопнулась за два месяца. Три месяца он искал работу, рассылал резюме десятками, ходил на собеседования. Нашёл — вдвое меньше зарплата и никаких командировочных. Я вышла на полный день, Лёвку забирала мама. Приезжала специально, сидела с ним до вечера. Всё равно не хватало.
Мы начали экономить на всём. Отключили подписки, перестали заказывать еду, я научилась стричь Андрея сама. Лёвка носил одежду, пока не вырастал из неё окончательно. Секции отменились, репетитор по английскому — тоже. Мы говорили ему, что временно, что скоро всё наладится. Он кивал и не жаловался. Иногда я видела, как он смотрит на одноклассников с новыми рюкзаками, и у меня внутри всё сжималось.
Мы продали машину, ту самую, отремонтированную. Вырученных денег хватило, чтобы закрыть часть долга. Часть.
Родители знали, что нам тяжело. Мама говорила: «Держитесь, дети, всё наладится». Папа хлопал Андрея по плечу: «Ничего, прорвётесь». Денег они не предлагали. Я и не просила — понимала, что пенсия небольшая, свои расходы. Но иногда думала: ведь могли бы хоть немного, хоть раз. Они же откладывали что-то, я знала. На ремонт дачи, на новый телевизор. Не предложили ни разу.
Однажды мама похвасталась, что они купили новый кухонный гарнитур. Красивый, с подсветкой. Я стояла на кухне, слушала её восторженный голос в трубке и смотрела на наш холодильник, в котором лежали макароны, кетчуп и остатки вчерашнего супа. Не сказала ничего. Порадовалась за них. Может, я не должна была ждать помощи. Может, это вообще неправильно — ждать чего-то от родителей во взрослом возрасте. Но осадок остался.
Когда стало совсем туго — просрочки, звонки коллекторов, бессонные ночи — мы с Андреем пошли к юристу. Тот посмотрел документы и сказал: «Вам подходит банкротство. Законная процедура, сейчас многие через неё проходят».
Мы думали два месяца. Читали форумы, консультировались. Это было непростое решение. Андрей сначала был категорически против — говорил, что это позор, что мужик должен платить по счетам. Я говорила: какой позор, мы три года живём впроголодь, ребёнок без нормальной одежды. Мы не в казино проиграли эти деньги, не на курорты спустили. Мы просто попали в сложные обстоятельства. Он согласился. Мы приняли решение вместе.
Процедура идёт до сих пор. Финансовый управляющий, бумаги, суды. Всё по закону. Никакого обмана — просто признание того, что мы не можем платить.
Родители приехали на Лёвкин день рождения. Сидели за столом, пили чай. Торт я пекла сама — на покупной не было денег. Мама похвалила, сказала, что у меня талант. Папа подарил Лёвке конструктор, они сразу начали собирать. Всё было хорошо, почти как раньше. А потом мама спросила, как дела с долгами. Я, дура, решила, что могу быть честной.
— Мы подали на банкротство, — сказала я. — Процедура уже идёт.
Мама медленно поставила чашку.
— В каком смысле — банкротство?
— В прямом. Суд, финансовый управляющий. Через полгода, если всё пройдёт нормально, нас освободят от долгов.
— Освободят от долгов? — переспросил папа. — Это как?
— Это законная процедура, пап. Мы не в состоянии платить. Мы три года пытались, ты же знаешь.
Папа смотрел на меня так, будто я только что призналась в убийстве. Конструктор так и остался недособранным на полу.
— То есть вы взяли деньги у банка и не собираетесь отдавать?
— Мы не можем отдать. Это разные вещи.
— Это одно и то же! — Папин голос стал громким, Лёвка вздрогнул и прижался к Андрею. — Вы мошенники. Обманщики. Вы обокрали банк!
— Пап, это законная процедура. Её государство придумало, не мы.
— Мне плевать, кто её придумал! Порядочные люди так не поступают!
Мама молчала. Потом сказала, глядя в стол:
— Останови это.
— Что?
— Эту процедуру. Откажись. Возьми новый кредит, раздай долги.
— Мама, нам никто не даст новый кредит. У нас плохая кредитная история. И даже если дадут — чем мы его будем отдавать?
— Это твои проблемы. Но мы не растили тебя мошенницей.
Они уехали в тот же вечер. Лёвка плакал — бабушка даже не обняла его на прощание. Папа ушёл, не попрощавшись вообще. Конструктор остался на полу, недособранный. Лёвка потом доделал его сам, но играть не стал. Поставил на полку и не трогает.
Я написала маме через три дня. Спросила, как они доехали. Она ответила: «Нам не о чем разговаривать, пока ты не прекратишь это безобразие».
Андрей сказал — подожди, остынут. Не остыли.
Прошёл месяц. Мама не отвечает на звонки. На сообщения — «ты сделала свой выбор». Папа вообще молчит. Я написала ему отдельно, длинное письмо, объясняла всё с самого начала. Про закон, про процедуру, про то, что это не обман. Он прочитал и не ответил. Даже «прочитано» было как пощёчина.
Лёвка спрашивает, когда поедем к бабушке. Я вру, что бабушка болеет. Что скоро поправится. Что обязательно позвонит. В воскресенье он по привычке взял телефон и набрал деда. Тот не взял трубку. Лёвка попробовал ещё раз. И ещё. Потом положил телефон и ушёл в свою комнату с облаками. Я стояла под дверью и слышала, как он плачет. Не вошла. Не знала, что сказать.
Вчера я не выдержала и позвонила маме. Она взяла трубку.
— Мам, Лёвка скучает. Можно он хотя бы приедет к вам на выходные?
— Пусть его отец-мошенник развлекает.
— Мама, он ребёнок. Он ни в чём не виноват.
— Ты тоже была ребёнком. И я тебя воспитала честным человеком. Думала, что воспитала.
Она положила трубку.
Я сидела и думала: а были ли мы когда-нибудь нормальной семьёй? Или я просто не замечала, что любовь родителей — условная? Что она работает, только пока я удобная, правильная, не создаю проблем?
Три года мы тонули. Три года не спали ночами, считали копейки, отказывали Лёвке в секциях, откладывали лечение зубов. Андрей ходил с больным зубом четыре месяца, пока не началось воспаление. Тогда уже деваться было некуда — удалили. Я два года не покупала себе ничего, кроме самого необходимого. Носила одни и те же джинсы, пока они не протёрлись. Три года нам говорили «держитесь» — и всё.
А теперь, когда мы нашли законный выход, когда мы наконец сможем дышать — мы стали мошенниками.
Процедура завершится через четыре месяца. Юрист говорит, всё идёт нормально, проблем не предвидится. Мы с Андреем потихоньку выползаем. Он нашёл подработку — по вечерам чинит технику знакомым, сарафанное радио работает. Я получила повышение, теперь веду два проекта вместо одного. Лёвка пошёл на плавание — мы наконец смогли себе это позволить. Тренер говорит, у него способности.
Иногда я смотрю на него в бассейне — как он плывёт, как старается, как улыбается, когда получается — и думаю: ради этого стоило пройти через всё. И через долги, и через унижение, и через этот разрыв.
А родителей у меня, кажется, больше нет. Они сами от меня отказались. Но я взрослая, я переживу. Они отказались от моего Лёвки, который точно ни в чём не был виноват. А этого я им простить не смогу.