В полутёмной мастерской пахло маслом, скипидаром и старой древесиной. Я стоял у окна, глядя, как за стеклом медленно кружатся снежинки — первые в этом году. Их невесомые спирали словно пытались что‑то мне сказать, но я не мог разобрать послание. За спиной слышалось мерное движение кисти по холсту и тихое дыхание Анжелы.
— Даже не смей считать это изменой, — резко бросил я, не оборачиваясь. — Я художник, и это моя работа! Анжела — моя работа!
Тишина. Потом — тихий, почти беззвучный вопрос:
— И давно твоя «работа» занимает половину нашей постели?
Я резко развернулся. Лена стояла в дверях, бледная, с глазами, полными боли и недоверия. В руках она сжимала конверт — тот самый, который я прятал в ящике стола, за стопками эскизов и старыми кистями.
— Ты читала… — выдохнул я, чувствуя, как внутри всё сжимается, будто кто‑то туго затянул невидимый шнур.
— Читала, — она подняла конверт, и я узнал почерк Анжелы: округлые, чуть витиеватые буквы, которые ещё недавно казались мне изящными. Теперь они выглядели как обвинительный приговор. — Письма. Фотографии. «Мой любимый мастер», «жду нашей встречи», «твои руки творят чудеса»…
Анжела за моей спиной замерла. Я слышал, как упала на пол кисть, как плеснулась краска из открытой банки — глухой, влажный звук, будто капля крови на холсте. Но не мог отвести взгляда от Лены. Её пальцы, всегда такие нежные, сейчас сжимали бумагу так, что костяшки побелели.
— Это не то, что ты думаешь, — начал я, сам понимая, насколько жалко звучат слова. Они рассыпались в воздухе, не успев обрести форму.
— А что я должна думать? — её голос дрогнул, но не сломался. — Что ты пишешь её портрет уже третий месяц? Что она приходит к тебе каждый день? Что ты ночуешь здесь, «работая над композицией»?
Я сделал шаг к ней, но она отступила — плавно, будто отворачивалась от чего‑то отвратительного.
— Не подходи. Я видела, как ты смотрел на неё. Как касался её плеч, поправляя позу. Как шептал что‑то на ухо…
— Это искусство! — я почти кричал, и звук моего голоса отражался от голых стен мастерской, усиливаясь, искажаясь. — Ты не понимаешь! Анжела — это вдохновение, это форма, цвет, линия… Она — холст, на котором я пытаюсь уловить суть красоты!
— А я? — Лена горько усмехнулась, и в этой усмешке было столько боли, что мне захотелось зажмуриться. — Я что? Фон? Декорация? Жена, которая ждёт дома, пока ты «творишь»?
Анжела тихо встала, прикрываясь накидкой — той самой, которую я сам накинул на её плечи в холодный утренний час, когда она дрожала от сквозняка.
— Я, наверное, должна уйти… — её голос прозвучал едва слышно, как шелест сухой листвы.
— Нет! — одновременно выкрикнули мы с Леной.
Я закрыл глаза. В голове крутились обрывки мыслей, наплывая друг на друга: «Это не любовь», «Это творчество», «Я не изменял, я работал». Но правда была другой — острой, как лезвие, и холодной, как зимний ветер за окном.
— Лена, — я наконец нашёл силы посмотреть ей в глаза. Они были сухими, но в их глубине тлела невыплаканная боль. — Я запутался.
— Запутался? — она покачала головой, и её волосы, всегда аккуратно уложенные, растрепались, придавая ей вид человека, только что пережившего бурю. — Нет. Ты просто выбрал. Её. Искусство. Себя. А я… я устала быть вторым планом в твоей картине.
Она бросила конверт на пол. Письма и фотографии рассыпались, словно опавшие листья. Потом повернулась и пошла к двери.
— Подожди! — я рванулся за ней, зацепившись за ножку табурета, едва не упав.
— Когда ты поймёшь, что настоящая красота — не в холсте, а в тех, кто рядом, — остановись. Но сейчас… сейчас мне нужно уйти.
Дверь хлопнула. В мастерской стало тихо — настолько тихо, что я слышал, как тикают часы на стене, отсчитывая секунды, которые уже ничего не значили. Только снег продолжал кружиться за окном, засыпая следы на тротуаре, стирая их, как художник стирает неудачный набросок.
Анжела подошла, коснулась моего плеча — лёгкое, почти невесомое прикосновение.
— Может, мне правда лучше уйти? — спросила она, и в её голосе не было ни обиды, ни упрёка, только тихая усталость.
Я посмотрел на незаконченный портрет — прекрасные черты, глубокий взгляд, идеальная композиция. И вдруг увидел то, чего не замечал раньше: в глазах модели — пустота. Не загадочность, не глубина, а именно пустота, как у куклы, у которой нет души. В моих руках — только краски и кисть. А в сердце — лишь эхо слов, которые уже не вернуть.
— Да, — тихо сказал я. — Уходи.
Когда она вышла, я подошёл к окну. Снег всё шёл, заметая следы Лены. Я достал телефон, набрал её номер. Гудки. Потом — голос автоответчика: «Абонент недоступен».
В углу мастерской стоял незаконченный портрет. На нём — идеальная женщина. Рядом — разбросанные письма, обрывки чувств, осколки лжи. На полу — капля краски, похожая на кровь.
А за окном — зима. Настоящая. Холодная. Без прикрас. Без оправданий.
Я взял телефон, выключил его. Потом подошёл к холсту и одним движением размазал краски — грубо, яростно, словно пытался вырвать из себя то, что давно должно было умереть. Краски смешались, превращая красоту в хаос, лицо Анжелы расплылось, потеряло очертания.
Потому что иногда, чтобы увидеть правду, нужно сначала разрушить картину.
Я опустился на стул, закрыл лицо руками. В воздухе всё ещё пахло скипидаром, но теперь этот запах казался мне тошнотворным. Я думал о Лене — о её тёплых руках, о смехе, о том, как она варила кофе по утрам и оставляла на столе записку: «Люблю тебя». Я думал о том, как легко было потерять всё это ради иллюзии, ради призрака вдохновения, который оказался лишь отражением моей собственной слабости.
За окном темнело. Снег продолжал идти, укутывая город белым молчанием. Я сидел в мастерской, окружённый обломками своей жизни, и понимал: чтобы начать заново, мне нужно сначала научиться видеть красоту не в холсте, а в глазах того, кто ждёт меня дома.
Если ещё ждёт.