Я вернулась домой в новогоднюю ночь прямо с дежурства. Часы на стене показывали без пяти полночь — время, когда все нормальные люди уже сидят за праздничным столом, а не мчатся через заснеженный город в общественном транспорте. В сумке лежали два мандарина и недоеденный бутерброд — всё, что удалось урвать за суматошной сменой в больнице.
Пока автобус трясло на обледенелых поворотах, я представляла, как войду в тёплую квартиру, сниму продрогшие ботинки, налью себе чаю и наконец‑то расслаблюсь. Мы с Дмитрием планировали скромный праздник: оливье, запечённая курица, старый новогодний фильм по телевизору. Никаких гостей — только мы вдвоём, тишина и ощущение, что вот‑вот начнётся что‑то хорошее.
Открыв дверь, я замерла на пороге. Из гостиной лился тёплый свет, слышались приглушённые голоса и… смех? В воздухе пахло запечённой курицей и мандаринами — теми самыми, которые я купила ещё неделю назад и так и не успела разложить по вазам.
Я тихо сняла сапоги, повесила пальто и на негнущихся ногах прошла в гостиную.
Картина, которую я увидела, навсегда врезалась в память: мой муж Дмитрий сидел на диване в домашнем свитере — том самом, который я подарила ему на прошлый Новый год. Рядом с ним, уютно устроившись в кресле, расположилась молодая женщина. Беременная. Её ладонь нежно поглаживала округлившийся живот, а на коленях лежала раскрытая книга с детскими стихами.
— …И Дед Мороз спешит к ребятам, — читала она мягким, убаюкивающим голосом, — с мешком подарков и мечтами…
Дмитрий поднял глаза и увидел меня. Его лицо мгновенно побелело, а рука, державшая чашку с чаем, дрогнула. Женщина тоже обернулась — в её взгляде мелькнул испуг, но тут же сменился какой‑то странной, почти материнской жалостью.
— Лена… — начал Дмитрий, вставая. — Я хотел тебе сказать…
— Когда? — мой голос прозвучал на удивление спокойно. — В следующем году? Через пять лет? Когда ребёнок пойдёт в школу?
Женщина осторожно встала, придерживая живот:
— Мне, наверное, стоит уйти…
— Нет, — я покачала головой. — Останьтесь. Раз уж мы все здесь собрались в новогоднюю ночь.
В комнате повисла тяжёлая тишина. За окном раздались первые залпы фейерверков — люди на улице начали праздновать наступление нового года. Яркие вспышки на мгновение озаряли комнату, выхватывая из полумрака детали: недопитый чай, раскрытую книгу, смятый плед, которым была накрыта Алина.
— Это не то, что ты думаешь, — наконец выдавил Дмитрий.
— А что я должна думать? — я села в свободное кресло, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. — Что ты приютил незнакомую беременную женщину? Что это твоя двоюродная сестра из провинции?
— Она… — он запнулся. — Это Алина. Моя бывшая. Мы встретились полгода назад… случайно. Она осталась без жилья, без работы…
— И ты решил помочь, — я усмехнулась. — Конечно. Как благородный человек.
Алина сделала шаг вперёд:
— Я не хотела, чтобы так вышло. Я просто… не знала, куда идти.
— Зато я теперь знаю, куда идти, — я встала. — В новую жизнь. Без лжи. Без предательств. Без… этого всего.
Дмитрий бросился ко мне:
— Лена, пожалуйста! Я всё объясню. Я собирался тебе рассказать, честно! Просто не знал, как…
Я отстранилась:
— Ты не знал, как сказать жене, что у тебя будет ребёнок от другой женщины? Серьёзно?
За окном гремели фейерверки, разноцветные огни пробивались сквозь занавески, создавая причудливую игру света на стенах. Тот самый праздничный настрой, которого я так ждала весь год, превратился в ядовитый дым, разъедающий последние остатки иллюзий. Я вспомнила, как ещё утром украшала квартиру: развешивала гирлянды, ставила на стол свечи, представляла, как мы с Дмитрием будем вместе встречать Новый год. Теперь всё это выглядело насмешкой — как декорации к спектаклю, в котором я играла роль счастливой жены, не зная сценария.
— Знаешь, что самое обидное? — тихо сказала я, глядя на мужа. — Не то, что ты изменил. А то, что врал. Полгода. Каждый вечер возвращался домой, целовал меня, говорил, что устал на работе… А сам бегал к ней.
Алина опустила глаза:
— Я просила его сказать вам правду. Но он боялся…
— Боялся, — повторила я с горькой усмешкой. — А я, значит, должна была продолжать жить в неведении?
Часы пробили полночь. В подъезде раздались радостные крики соседей, кто‑то запустил хлопушку, и разноцветные бумажки посыпались на пол. Новый год наступил. В этот момент я почувствовала странную отстранённость: будто всё происходящее — не со мной, будто я наблюдаю за чужой драмой со стороны.
— Уходи, — сказала я Дмитрию. — Прямо сейчас. И забери свои вещи.
— Лена…
— Или я уйду. Но тогда ты больше никогда меня не увидишь.
Он побледнел ещё сильнее, открыл рот, чтобы что‑то сказать, но замолчал. В его глазах читалась настоящая паника — видимо, только сейчас он осознал, что всё по‑настоящему. Что его двойная жизнь рушится, как карточный домик.
— Хорошо, — наконец прошептал он. — Я соберу вещи.
Пока он ходил в спальню, я смотрела на Алину. В её взгляде не было ни торжества, ни злорадства — только усталость и страх. Она выглядела совсем юной, почти девочкой, несмотря на беременность. И от этого было ещё горше: значит, он не просто изменил — он влюбился.
— Вы любите его? — спросила я неожиданно для самой себя.
Она вздрогнула, потом медленно кивнула:
— Да. Но это не оправдывает того, что произошло.
— Любовь не оправдывает предательство, — я горько улыбнулась. — Это я поняла сегодня.
Дмитрий вышел из спальни с сумкой в руках. В ней лежали его одежда, бритва, фотоальбом — всё, что составляло его «домашнюю» жизнь. На мгновение мне показалось, что в сумке не хватает чего‑то важного, но потом я поняла: там не было наших совместных фотографий. Он не взял ни одной.
— Я буду на связи, — пробормотал он, глядя в пол.
— Не надо, — ответила я. — По крайней мере, пока.
Когда дверь за ним закрылась, я осталась стоять посреди гостиной. На столе стоял недоеденный салат, рядом — бутылка шампанского, которую мы собирались открыть в полночь. На кресле лежала книга со стихами, а в воздухе всё ещё пахло запечённой курицей. Запах, который ещё утром казался уютным и праздничным, теперь душил.
Алина нерешительно подошла:
— Может, я тоже пойду… Вам нужно побыть одной.
— Останьтесь, — неожиданно для себя сказала я. — Хотя бы до утра. В такую ночь нельзя быть одной.
Она кивнула, и мы молча сели на диван. Я заметила, что её руки дрожат. Наверное, она тоже не знала, что теперь делать.
За окном продолжали греметь фейерверки — люди радовались новому году, новым надеждам, новым начинаниям. Кто‑то запускал салюты прямо во дворе, и разноцветные вспышки отражались в мокром асфальте.
Я посмотрела на Алину. Она сидела, обхватив руками живот, и смотрела в окно. В её профиле было что‑то трогательное и беззащитное. И вдруг я поняла: она тоже жертва. Не меньше, чем я.
— Вам есть куда пойти? — спросила я тихо.
Она покачала головой:
— Нет. Я… я не думала, что так выйдет.
— Тогда оставайтесь, — повторила я. — По крайней мере, до утра. А завтра решим, что делать дальше.
Она хотела что‑то сказать, но лишь кивнула. В комнате снова повисла тишина, нарушаемая лишь отдалёнными взрывами салютов и тиканьем часов.
А я просто смотрела на огоньки и думала: «Вот и моя жизнь начинается заново. Только теперь — честно». И хотя внутри всё ещё болела рана, я знала: это первый шаг. Шаг в ту жизнь, где больше не будет места лжи.