Каждое утро — один и тот же ритуал. Открываю глаза, лежу неподвижно, слушаю тишину. Потом начинаю сканировать тело как неисправный прибор. Колени — ноют. Поясница — отдаёт тупой болью. Шея одеревенела. Сердце — стучит неровно, с пропусками. Дышу осторожно, проверяю, дышу ли вообще. Если где-то не болит — тревожусь. Значит, что-то отмерло окончательно, нерв перестал подавать сигналы.
Сегодня всё болело. Значит, жива.
Подняться с кровати — целая операция. Сначала повернуться на бок, потом медленно, костяшку за костяшкой, спустить ноги. Пол холодный. Ощущаю, хорошо. Первый шаг — это всегда поражение. Тело не слушается, оно тяжёлое, чужое. В каждом движении — груз прожитых лет. Не метафора, а физическая тяжесть, будто в костях залит свинец.
На кухне — батарея пузырьков. Синие, белые, розовые таблетки. Для желудка, для суставов, для памяти. Я их глотаю, запивая тёплым чаем, и чувствую, как они оседают где-то внутри, не принося облегчения, лишь откладывая конец. Они не лечат. Они лишь констатируют: машина изношена, запчастей нет.
Вчера в магазине мальчишка лет пятнадцати, уступая дорогу в дверях, бросил: «Проходите, бабуль».
Бабуль.
Словно удар тупым ножом в солнечное сплетение. Воздух перехватило. Я хотела крикнуть: «Я тебе не бабуль! Я для тебя женщина!»
Но ничего не сказала. Просто кивнула и поплелась дальше, к прилавку с дешёвыми крупами. А он уже снова уткнулся в телефон, забыв меня через секунду. Я стала для него фоном, частью пейзажа — безликой, серой, старой.
Любимые внуки и дети — тонкая ниточка, связывающая меня с миром живых.
Они звонят.
Я говорю, что всё хорошо. Что ничего не болит. Лгу. Они доверяют, потому что хотят доверять. Им удобнее думать, что я — их милая мама и бабушка, а не это существо, которое тонет в трясине собственного распада. Им не нужна моя правда.
Мир сужается. Сначала он был огромным: города, поезда, люди, идеи. Потом стал размером с город — аптека, поликлиника, магазин у дома.
Иногда я вспоминаю себя. Ту, молодую, с горящими глазами. Она кажется мне незнакомкой, героиней чужого романа. Я смотрю на её фотографии и не верю, что это была я. Между ней и мной — пропасть. Не годы, а континенты боли, потерь, усталости.
Старость — это не мудрость. Это эрозия. Это когда ты день за днём стираешься, как камень под ветром и дождём. Когда от тебя остаётся только оболочка, да и та в трещинах.
Где каждое утро — проверка на исправность, а каждый вечер — тихая благодарность, что день прожит и можно, наконец, закрыть глаза? Моя бабушка когда-то говорила: «День прожит, к смерти ближе». Я помню, как возмущало меня это, а теперь порой и сама так говорю.
Я сижу в этой тихой, пахнущей лекарствами и одиночеством комнате и жду. Жду, когда утром, проведя обычную ревизию, я не найду ни одной боли. И наконец-то смогу расслабиться.