Двадцатая глава перевода книги подполковника Натаниэля Ньюнэм-Дэвиса "Обеды и обедающие: как и где обедают в Лондоне".
Необходимые пояснения и перевод французских текстов дается в скобках курсивом.
В тексте используется старая английская денежная система, пара слов о ней. 1 фунт в 19 веке равнялся 20 шиллингам, 1 шиллинг - 12 пенсам. некоторые монеты имели свое собственное обозначение. Так золотая монета в 1 фунт называлась соверен, монета в 21 шиллинг - гинея, в 5 шиллингов - крона, в 2.5 шиллингов- полкроны Также встречался фартинг - 1/4 пенни и монета в полпенни. Согласно подсчетам Национального архива 1 фунт образца 1890 года примерно равен 82 фунтам 2017 года. Это был в те времена трехдневный заработок опытного торговца. Удобный онлайн конвертер находится тут https://www.nationalarchives.gov.uk/currency-converter/#currency-result однако, следует помнить, что эти подсчеты крайне приблизительны.
Посвящаю данную публикацию светлой памяти Степана Анатольевича Поберовского (1966-2010), выдающегося исследователя викторианского быта, известного также как Светозар Чернов.
Данный перевод полностью принадлежит мне, перепечатка без указания авторства и перепост без активной ссылки не разрешаются. Любое коммерческое использование возможно только с письменного согласия автора перевода. оригинал книги находится в Public domain (свободном доступе).
Замечания с благодарностью принимаются.
(c) Александр Цветков, 2026 (перевод)
Предыдущая часть: здесь
Подполковник Ньюнэм-Дэвис
Обеды и обедающие: как и где обедать в Лондоне.
Глава 20
На Н-ской улице
И снова приглашение на обед от неизвестного друга, на этот раз с оттенком тайны, придающим ему пикантности. Мой предполагаемый хозяин предложил мне, как он считал, один из самых дешевых и забавных ужинов в Лондоне; но поскольку перед тем, как гость сможет воспользоваться этим заведением, требуется его представить, меня попросили, если я буду его описывать, не давать никаких подсказок о его местонахождении.
Пока я ждал своего хозяина в клубе, который, как оказалось, находился недалеко от района, где я должен был ужинать, у меня были смутные представления о том, что меня могут с завязанными глазами отвезти к месту назначения на четырехколесном кэбе, и что от меня могут потребовать какую-нибудь леденящую кровь клятву о неразглашении. Ничего подобного не произошло. Мы с хозяином шли по лабиринту улиц и, наконец, в неприметном месте, наткнулись на винный магазин, внешний вид которого чем-то напоминал хорошие бутылки вина, которые можно было найти внутри: он был пыльным и покрытым легкой коркой. Внутри же груды бутылок, достигающие потолка, в полумраке производили впечатление чего-то в духе Рембрандта.
Не успел мой спутник открыть дверь, как перед нами предстала дама в черном, с пробором посередине. Мы застали ее врасплох, потому что она держала в каждой руке по бутылке и направлялась к лестнице в углу магазина. «Обед сегодня в шесть или в семь?» — спросил мой хозяин по-французски. Ему ответили, что в шесть, и что он как раз вовремя, так как наверху пока только трое. Затем меня представили мадам, и мы втроем поднялись по узкой лестнице.
Меня предупредили, что мне придётся использовать тот французский язык, которым я владею в совершенстве; ведь гости на этом ужине были космополитами, и языком общения был язык дипломатии; поэтому, когда, войдя в комнату, я предстал перед французской дамой с мужем и итальянским джентльменом и пожал им руки, я выразил свою радость по поводу принятия в этот дружеский круг, используя свой лучший парижский акцент.
Я оглядел комнату. В центре стоял обеденный стол, покрытый чистой грубой скатертью, ножи, вилки, ложки, стеклянные солонки — и позже мое внимание привлекло качество кристаллов соли — и множество черных бутылок, к которым присоединялись бутылки в руках хозяйки, а также сифоны. Было два окна с чистыми муслиновыми занавесками, выходящие на грязную улицу. Через открытую дверь можно было увидеть внутреннюю комнату, спальню, где главным предметом мебели была очень большая кровать. Стены столовой были оклеены коричневыми обоями с небольшим узором. У камина висели фотографии, среди которых была фотография невысокого французского джентльмена, с которым меня только что познакомили, члена оркестра Ковент-Гардена, сфотографированного с музыкальным инструментом в руке; а на противоположной стене висели несколько хороших портретов, работы итальянского джентльмена, художника. В комнате были литографии и фотографии парижских пейзажей, а также гравюра с изображением головы Наполеона III. На каминной полке стояли фотографии и фарфоровые статуэтки, между окнами — рояль; комод со стаканами и застекленный шкаф дополняли обстановку комнаты.
Гости пришли вовремя: каждая дама, после предварительного рукопожатия, проходила в спальню и расстилала свои накидки на большой кровати; и вскоре мадам воскликнула: «A table!»(К столу!)
Мы расселись по местам, оставив место для нескольких опоздавших, которых ожидали. Во главе стола сидела темноволосая дама с волнистыми волосами, актриса из труппы французских комиков, выступавших в Лондоне. Рядом с ней с одной стороны сидели monsieur d’orchestre(господин из оркестра) и его жена — и каждый новоприбывший обязательно интересовался здоровьем музыканта, поскольку он, по-видимому, был болен и теперь выздоравливал, — а с другой стороны — английский майор с навощенными усами и цветком в петлице, очень красивый, как сказал бы старый Пепис, и его привлекательная жена. Среди других гостей за столом были седовласая дама, мать светлоглазого, красивого молодого француза в бархатном воротничке на сюртуке, который выступал с труппой мимов в одном из театров варьете и сидел за столом напротив своей матери; и итальянский художник, с тщательно причесанными седыми волосами, навощенными усами и широким галстуком, который был таким же щеголем, как и английский майор. Под надзором мадам служанка с обнаженными руками (т.е. без перчаток), в платье с принтом, принесла через спальню большую супницу, и мы, сидящие в конце стола и до этого пившие вермут с хозяином, вскоре обнаружили перед собой блюда с превосходным Croûte au pot(крутопо, бульон с гренками и овощами в горшочке).
Вечер был тёплым, и по просьбе Madame la Majoresse (госпожи майорши), как все называли жену майора одно из окон было открыто. Небольшая суматоха, вызванная этим, начала стихать, когда вошла красивая француженка в зелёном, поцеловала Mdme. la Majoresse, пожала руки всем нам, села рядом с жизнерадостным французом и тут же почувствовала ужасный courant d’air(сквозняк). Конечно, его нужно было устранить; и после обсуждения — и каждый из нас высказал своё мнение — было решено, что, если закрыть дверь, ведущую на лестницу, сквозняк исчезнет. Дама в зелёном, комедиантка, принесла билеты в партер на оперу, которые она отдала Madame la Majoresse и разговор перешёл к опере и артистам, выступающим в этом году. У этого светлоглазого француза была история о том, как вечером в день Дерби (то есть в день знаменитых скачек в Дерби) Нотэ (Жан-Батист Нотэ (1858-1922)- бельгийский баритон, известный исполнением партии Риголетто в одноименной опере Верди), прогуливаясь по набережной у театра «Эмпайр», подпевал одной из прекрасных песен Кавальери(Эмилио ди Кавальери(ок.1550-1602) – итальянский композитор эпохи барокко, органист и дипломат, известный как сочинитель песен и мадригалов), и как публика узнала его голос и зааплодировала. И я, и итальянский художник были в тот вечер в театре «Эмпайр», и за вареной говядиной, которая пошла после супа, мы обсуждали этот случай. Итальянский джентльмен не заметил ничего подозрительного, а у меня сложилось впечатление, что что-то подобное произошло.
Затем дама в зеленом сделала ужасное открытие: за столом нас было тринадцать человек (по английскому поверью, если за столом сидит 13 человек, то первый вставший из-за стола вскоре умрет), и мадам, которая металась между спальней и столовой, одним глазом глядя на обеденный стол, а другим — на кухню, попросили сесть за стол, что она и сделала до прихода двух других гостей — дамы, которая оставила оперную сцену ради замужества, и ее мужа, который вошел и тем самым разрушил чары.
После говядины подали большую миску макарон; и на итальянского художника, в честь которого, как предполагалось, было подано это блюдо, обрушился шквал мягких колкостей, а затем мы чокнулись бокалами с превосходным красным вином и обменялись международными любезностями.
Третья актриса ненадолго заглянула, чтобы немного поболтать со своими подругами из числа обедающих, а затем, к большому огорчению мадам, — ведь предстояло отведать превосходную курицу, — майору и майорше нужно было идти переодеваться в оперу, а молодому французу с горящими глазами — в варьете. Однако, чтобы компенсировать это, появился еще один гость, которого приветствовали с радостью. Новичком оказался веселый маленький француз с прекрасным чувством юмора, остроумный собеседник компании, повар, которому поручили переоборудовать кухню в «Савойе», а также кухню в «Сесиле». Он был очень важной персоной, но, пошутив с горничной без перчаток, он заставил ее покраснеть, вызвал у мадам приступ смеха и подшучивал над всеми остальными, словно был обычным человеком, а не европейской знаменитостью.
Курица оказалась восхитительной, как и предсказывала мадам, к ней подали большую миску салата; затем принесли какую-то сладость, сыр и превосходный кофе — «все это мы получим за два шиллинга», — сказал мне итальянский художник, — и наконец, когда после долгих рукопожатий большая часть гостей разошлась, остряк спустился к моему концу стола и заговорил на солдатском жаргоне, ведь он пережил Великую войну( трудно сказать, что за война имеется в виду, обычно так называют Первую Мировую(но к тому моменту ее еще не было), также это название могло означать Англо-бурскую войну, или какой-то иной конфликт), называя меня “ Mon vieux colon” (Мой старый полковник), пока мой хозяин тихо играл на пианино, а дама, пожертвовавшая славой ради обручального кольца, нежно пела старомодную французскую колыбельную.
14 июня.