Этот случай произошел в конце 80-х, когда мир вокруг казался понятным и материалистичным, но изнанка службы порой подбрасывала загадки, от которых мороз шел по коже. Служил я тогда в строительных войсках электриком на заводе ЖБИ. Место само по себе было неуютным: серые бетонные громады, лязг металла и бесконечная пыль. Но самым мрачным считался склад цемента.
Это было колоссальное сооружение — ряд вертикальных бетонных силосов-емкостей, уходящих вверх метров на пятнадцать. Вдоль них тянулись две галереи: одна внизу, в полумраке бетонного основания, другая под самой крышей, где гуляли сквозняки. Соединяла их старая переговорная труба — эхо былых времен. Именно из неё мы частенько слышали странное. То отчетливое, заунывное пение на незнакомом языке, то монотонное бормотание, похожее на молитву. Мы списывали это на акустику, но ветер не умеет выговаривать согласные, а там слова можно было разобрать почти по буквам, хотя смысл их ускользал.
Однажды ночью мне по службе понадобилось подняться на верхнюю галерею — выбило один из светильников. Помня о «певцах», я не решился идти один и взял с собой сослуживца, парня не из трусливых. Мы поднимались по лязгающей железной лестнице, освещая путь тусклым фонарем. На середине галереи оба замерли: впереди, метрах в десяти, мелькнул мужской силуэт. Человек шел спиной к нам, его походка была странно тяжелой, будто он тащил на плечах невидимый груз.
— Слышь, ты кто? Стой! — крикнул мой товарищ.
Реакции ноль. Фигура продолжала движение, пока не дошла до самого края, где перила обрывались у технического проема. На наших глазах человек, не замедляясь, сделал шаг в пустоту. У нас сердца ушли в пятки — высота огромная, верная смерть. Мы бросились к краю, ожидая увидеть на бетонном полу внизу изуродованное тело, но там была лишь ровная серая пыль. Ни звука падения, ни человека. Пустота.
Той же ночью начались странности с оборудованием. Цемент вдруг пошел не в то хранилище, хотя заслонка аэрожёлоба была закрыта на массивный замок. Ключ висел на поясе у старшего смены, который всё это время сидел внизу и никуда не поднимался — марка цемента не менялась, переключать систему не было нужды. Каким образом тонны порошка перенаправились в закрытый силос, не мог объяснить никто.
Когда разгрузка закончилась, ребята, пропитанные едкой серой пылью, ушли в душевую в соседний корпус. Я остался в бытовке один, решил вздремнуть полчаса на жесткой лавке. Сон был чутким. Вдруг снизу, из пустой галереи, донесся резкий хлопок тяжелых дверей. Затем послышался топот — кто-то быстро, почти лихорадочно бегал по бетону. Первая мысль была злость: «Ну придурки, нашли время и место в догонялки играть, и так всё в цементе!».
Беготня переместилась к лестнице, ведущей в мою каморку. Я отчетливо слышал, как подошвы бьют по ступеням: раз-два, раз-два. Шаги остановились прямо за дверью. Ручка медленно повернулась, замок щелкнул, дверь распахнулась настежь, ударившись о стену… Но на пороге никого не было. В коридоре стояла мертвая, противоестественная тишина.
Когда пацаны вернулись из душа — расслабленные, с мокрыми головами — я напустился на них:
— Вы чего там устроили? Что за игры внизу? Кто в дверь ломился?
Они переглянулись.
— Ты чего, искришь? Мы из душа только вышли, там и сидели всё время.
Тут мне стало по-настоящему не по себе. На объекте, кроме нас, только дежурный офицер в полевом штабе за полкилометра и охрана на КПП. Те в цех, где всё забито едкой пылью, по своей воле ни за что не полезут.
Позже старики поговаривали, что при строительстве завода в фундамент одного из силосов якобы замуровали то ли документы, то ли кого-то, кто слишком много знал. Так это или нет — не знаю, но завод ЖБИ остался в моей памяти не как место службы, а как территория, где логика отступала перед чем-то древним и серым, как сам цемент. Из таких случаев у нас потом складывались дембельские байки, но в ту ночь нам было совсем не до смеха.