Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и холодные, как зимний туман над рекой. Я сидела в нашем любимом кресле — том самом, где ещё неделю назад мы вместе смотрели фильмы, укутавшись в плед, — и пыталась осознать, что всё это происходит на самом деле. В комнате всё было как обычно: на столике — наши совместные фотографии в изящной рамке, на полке — книги, которые мы выбирали вместе, на подоконнике — цветок, за которым я ухаживала с особой нежностью. Но теперь каждый предмет словно кричал: «Всё кончено».
Взгляд невольно упал на фотографию в рамке — наша свадьба. Я в белоснежном платье, он в строгом костюме, оба сияем от счастья. Тогда казалось, что это навсегда. Что мы — единое целое, неразделимое. А теперь… теперь он стоит у окна и буднично сообщает о разводе, будто обсуждает покупку нового автомобиля.
— Ты серьёзно? — мой голос звучал отстранённо, будто принадлежал кому‑то другому. Он доносился словно издалека, из‑за стены, отделявшей меня от реальности.
Максим стоял у окна, засунув руки в карманы. Его поза — расслабленная, почти безразличная — резанула меня сильнее любых слов. За окном медленно опускались сумерки, окрашивая город в сумеречные тона. Этот вид мы так любили — теперь он казался насмешкой. Словно природа издевалась над моей болью, продолжая быть такой же прекрасной.
— Серьёзно, — ответил он, не оборачиваясь. — Это неизбежно. Придётся делить квартиру, машины, дачу. Плюс все наши друзья будут судачить. Но лучше сделать это цивилизованно, без скандалов.
Я сжала подлокотники кресла так, что пальцы побелели. Древесина под ладонями была прохладной, твёрдой — как и его слова. В голове крутилась одна мысль: «Это сон. Сейчас я проснусь». Но реальность не отпускала.
— Цивилизованно? Ты говоришь о разводе как о переезде в новую квартиру. Как о смене работы. Как о чём‑то будничном.
Он наконец повернулся ко мне. В его глазах не было ни вины, ни сожаления — только холодная рациональность, словно он обсуждал не конец нашей семьи, а рабочий проект.
— А как ещё об этом говорить? — пожал он плечами. — Это жизнь. Люди разводятся. Это нормально.
— Нормально? — я встала, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева, сметающая последние остатки самообладания. — Нормально, когда муж уходит к другой после пятнадцати лет брака? Нормально, когда он даже не пытается спасти то, что мы строили? Нормально, что ты говоришь об этом так, будто мы просто соседи, которые решили разъехаться?
В этот момент я заметила на его рубашке едва уловимый аромат чужих духов — тонкий, цветочный. И это стало последней каплей. Всё, что я сдерживала, вырвалось наружу.
— Лена, давай без эмоций, — он поднял руку, словно останавливая меня. Жест был привычным — так он всегда пресекал мои попытки обсудить что‑то важное. — Эмоции тут ни к чему. Всё уже решено.
— Решено? — я рассмеялась, но звук получился горьким, чужим. — Решено тобой. Без меня. Без разговора. Без попытки понять, что пошло не так. Просто взял и решил: «Всё, хватит».
Я оглянулась на комнату. Каждый предмет хранил воспоминания: вот плед, в который мы укутывались зимними вечерами, вот книга, которую он подарил мне на годовщину, вот ваза, купленная в путешествии, ставшем поворотным в наших отношениях. И всё это теперь — просто вещи. Предметы для раздела.
— Не всё так драматично, — он подошёл к столу, взял чашку с остывшим чаем, сделал глоток. Чай давно потерял аромат — как и наши отношения. — Мы давно не были счастливы. Ты сама это знаешь.
— Знаю? — я шагнула к нему, глядя прямо в глаза, пытаясь разглядеть там хоть отблеск того человека, которого я любила. — А ты спрашивал, что я знаю? Ты хоть раз спросил, чего я хочу? Чего мне нужно? Ты просто… исчез. Сначала физически — приходил поздно, уходил рано. Потом эмоционально — перестал слушать, перестал видеть. А теперь вот так, буднично, заявляешь: «Всё, развод».
Он поставил чашку на стол. Звук раздался резко, как выстрел, разорвавший тишину.
— Я не хочу ругаться, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы мы разошлись мирно. Чтобы не было грязи, обвинений, скандалов. Чтобы потом не жалеть.
— Мирно? — я покачала головой, чувствуя, как в груди растёт ледяная глыба. — Ты думаешь, мирный развод — это когда один человек просто ставит другого перед фактом? Когда он не даёт шанса всё исправить? Когда он даже не пытается объяснить, почему так случилось?
Я подошла к окну, глядя на город. Люди спешили по своим делам, смеялись, разговаривали. Для них жизнь шла своим чередом. А моя рушилась в этот самый момент.
Он вздохнул, провёл рукой по волосам. На мгновение в его взгляде мелькнуло что‑то — может, усталость, может, сомнение. Но оно исчезло так быстро, что я не успела ухватиться за него.
— Всё слишком сложно, — сказал он. — И слишком поздно. Мы оба это понимаем.
— Нет, — я скрестила руки на груди, чувствуя, как холод проникает в каждую клеточку тела. — Я не понимаю. Я не готова. Я не хочу.
— Придётся, — его голос звучал твёрдо, почти безжалостно. — Жизнь не останавливается. И мы не можем жить в иллюзии.
В комнате повисла тишина. Где‑то за стеной сосед включил телевизор — звучала весёлая реклама, контрастируя с тем, что происходило здесь. Смех из динамика казался издевательским.
— И что дальше? — спросила я, чувствуя, как голос дрожит. — Ты просто уйдёшь? Оставишь всё, что мы построили?
— Мы ничего не построили, — ответил он. — Мы просто жили. А теперь пора двигаться дальше.
— Для тебя — да, — я кивнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, но не позволяя им пролиться. — Для тебя всё просто. Ушёл, решил, начал заново. А для меня? Для меня это — вся жизнь. Пятнадцать лет. Мечты. Надежды. Любовь.
Я вспомнила, как мы выбирали эту квартиру, как вместе продумывали ремонт, как мечтали о детях, о будущем. Как верили, что будем вместе до конца.
— Любовь проходит, — сказал он, глядя куда‑то в сторону, избегая моего взгляда. — Это нормально.
— Нормального тут ничего нет, — прошептала я, и голос дрогнул. — Нормального нет ничего в том, что ты сейчас говоришь. В том, как ты это говоришь. В том, что тебе даже не больно.
Он промолчал. Тишина давила, заполняя пространство между нами, как ядовитый газ. Я чувствовала, как каждая секунда растягивается в вечность.
— Хорошо, — я глубоко вздохнула, заставляя себя собраться. — Если ты действительно решил, то пусть будет так. Но знай: я не буду «цивилизованно» делить нашу жизнь. Я буду бороться. За себя. За то, что мне дорого. За то, во что я верю.
— Бороться? — он поднял бровь, и в этом движении было столько холодного недоумения, что мне стало почти смешно. — Против чего? Против реальности?
— Против твоей чёрствости. Против твоего равнодушия. Против того, что ты называешь «нормальным», — я подошла к двери, взяла сумку, которую приготовила заранее, ещё до его прихода. Сумка была лёгкой — я не взяла почти ничего, кроме самого необходимого. Потому что всё остальное теперь казалось чужим, ненужным. — Я уйду. Но не потому что сдалась. А потому что не могу оставаться там, где меня не ценят. Где меня не любят. Где меня просто… выбрасывают.
— Лена… — в его голосе прозвучала нотка, которую я не смогла распознать.
— Нет. — я остановила его взглядом, твёрдым, как сталь. — Больше не надо слов. Ты уже всё сказал. А я… я просто ухожу.
Открыла дверь. На пороге задержалась, вдохнув прохладный вечерний воздух. Он пах осенью — терпко, свежо, обещающе.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала я, не оборачиваясь. — Я больше не чувствую боли. Только пустоту. И эту пустоту я заполню чем‑то новым. Чем‑то настоящим.
Вышла на улицу. Ветер ударил в лицо, но я не почувствовала холода. Внутри было тихо — слишком тихо для человека, чья жизнь только что рухнула. Но это не была тишина отчаяния. Это была тишина начала. Тишина, в которой рождалась новая я.
Я шла по улице, и каждый шаг отдавался в голове, как ритм нового начала. Фонари зажигались один за другим, освещая путь, который теперь принадлежал только мне. Где‑то вдалеке смеялись люди, звенели ключи, хлопали двери — жизнь продолжалась.
Мимо проезжали машины, их фары выхватывали из темноты случайные детали: листву, опавшую на асфальт, витрину магазина, силуэт одинокого дерева. Всё казалось одновременно знакомым и новым — будто я впервые видела этот город.