Я в тайге с ружьём хожу всегда. Не потому что мне нравится железо в руках таскать, а потому что лес ошибок не прощает. И ещё потому, что я не стреляю с машины. Зверь человека видит — сторонится, понимает: живое, опасное. А на внедорожник смотрит иначе. Стоит, слушает, будто это пень на колёсах. Вот так и появляются эти… недобросовестные, которые смеют себя охотниками называть. Сядут в тёплую кабину, нажрутся, и давай палить по всему, что движется.
Мне в тот день как раз “движущимся” и оказался.
Плечо вспыхнуло болью — будто раскалённый гвоздь вогнали. Я даже не сразу понял, что это пуля: сначала удар, потом кровь пошла под ватник, рука ослабла. Нога соскользнула, и я покатился вниз, в овраг, где вместо снега — мутная жижа, вода с глиной. Я сел в неё боком, вжимаясь под выемку в земле, и зубы застучали сами — не от страха даже, от холода и от того, что тело резко стало чужим.
Сверху раздался звук двигателя. Подъехали.
Шины похрустели, кто-то прошёлся по краю. Комья земли посыпались прямо перед лицом. Я затаился, ладонью прижал плечо — горячее, липкое, боль тянет в шею. Стоял запах бензина и перегара. Они походили, посветили кое-как, поругались, но, по пьяни, так и не разглядели, кто внизу. А ведь меня в деревне каждая собака знает. Я тут, считай, вместо егеря — не по бумагам, так по делу.
Хлопнули двери — и укатили.
Я и тогда уже понял, кто это был: прокурорский сынок со своими отбитыми дружками. Те самые, что в лесу расслабляются, набухаются и творят что хотят.
*****************
До зимовья я добирался на одном упрямстве. Плечо жгло и ныло так, что рука временами просто висела, пальцы не слушались. Я сжимал ремень ружья зубами, подтягивал его на грудь, чтобы не цеплялось за кусты, и шёл, считая шаги. Снег валил плотной стеной, ветер швырял его в лицо, забивал воротник, лип к ресницам. Кровь на ватнике схватилась коркой и тянула ткань, будто чужая рука держала меня за плечо и не отпускала.
Зимовье… это не дом и не дача, а место, где у тебя есть шанс не замёрзнуть и отдохнуть. Небольшая изба в тайге, сложенная из тёса или бревна, с печкой, местом для сна и запасом сухих дров. В нём не живут круглый год, в него приходят переждать, отлежаться, подсушиться, дождаться погоды. У зимовья есть негласное правило. Если взял чужую вещь, оставь свои. Если пережёг чужие дрова, наруби и сложи новые. И дверь запри так, будто следующий человек это твой родной.
Это зимовье было низкое, вжатое в склон, сделанное так, чтобы его не сносило ветром. Крыша почти утонула в сугробе, из-под снега торчали тёмные брёвна, а по бокам сугроб лежал ровной горкой, будто его специально подсыпали из часу в час. В такой белой каше главное приметить трубу и вход. Я увидел тёмную щель под навесом, дошёл, упёрся лбом в стену, отдышался и начал откапывать дверь рукавицей. Снег был тяжёлый, сырой, лип к ладоням.
Когда я всё же втиснулся внутрь и закрыл за собой, стало тише. Пахло дымом, сухой сосной и горячей железной печью. На лавке у стены сидел дед Никифор. Сутулый, в старом ватнике, усы серые, глаза внимательные. Он не из тех, кто по тайге бегает. Выйдет только если нужда прижмёт или если действительно ценное дело. А вот пожить неделю, другую в зимовье он любил. Тут ему и тепло, и печь под боком, и тишина, и не надо никому ничего доказывать. За избой у нас стояла банька, маленькая, на два шага. Каменка, полки, веник, сушилка для вещей. В тайге баня это не роскошь. Это способ снова стать человеком.
Никифор поднял голову и сразу понял по моему виду.
— Ты чего это? Кто тебя так?
— С машины. Пьяные. Дробью. В плечо…
Он медленно встал, опираясь ладонью о стол, подошёл ближе, вздохнул...
— Опять они! Куралесы, что думают, что лес ихний!?
— Они совсем в умат. Сынок прокурорский и свора его девку катают не первый час уже... я поначалу наблюдал… потом смотрю дочка это Веркина… Нюрка...
Никифор скривился, будто у него зуб заболел.
— Раздевайся. Быстро. Потом поговорим.
Я стянул ватник, рубаху. Плечо было мокрое, красное, с тёмными точками, где дробь вошла. Кожа вокруг опухла, кровь уже не била, но сочилась, и от этого вида становилось холодно до костей. Никифор поставил на печь котелок, достал с полки тряпки и пузырёк, который он всегда держал для “таёжных случаев”.
— Руку не дёргай. Сначала отмоем. Потом посмотрим, что там сидит.
Я сел ближе к свету от окна, стиснул зубы и смотрел, как он осторожно промакивает рану, не суетясь и не жалея меня словами. И в этот момент я понял простую вещь. До зимовья я дошёл. Теперь главное не дать те гадам Нюрку в лесу без вести пропасть.
**********
Нюрка очнулась на заднем сиденье, когда по стеклу полоснуло белым. Снег мелко бил в лобовое, дворники скребли вхолостую. Во рту сухо, язык будто наждаком. Голова гудела, в висках стучало. Она попробовала подтянуть на себя куртку, но рука дрогнула, пальцы не сразу нашли молнию. Пахло перегаром, табаком и мокрой шерстю.
Спереди, у руля, сидел Колька, прокурорский сын. Лицо опухло от пьянки, глаза злые, мутные. Он не смотрел на неё, только сжимал руль так, будто хотел его сломать. Рядом развалился Серёга городской, гладко выбритый, в дорогой куртке, с руками в карманах. Сзади, ближе к двери, жался Витёк из деревни, тот самый, который ещё вчера по дороге смеялся громче всех. Сейчас он молчал и смотрел в пол.
Нюрка сглотнула и тихо сказала, чтобы голос не сорвался.
— Домой меня верните…. Я никому не скажу. Клянусь...
Серёга повернул голову, улыбка у него вышла пустая.
— Ты уже клялась, что никому не давала…
Нюрка дёрнулась, облизнула губы, закрыла глаза на секунду, чтобы не расплакаться. Потом снова заставила себя смотреть прямо.
— Мне не надо ваших денег, не надо ничего. Я молчать буду. Только домой отпустите…
Колька резко ударил ладонью по рулю.
— Молчать она будет. Ты понимаешь, что ты вчера орала? Ты понимаешь, сколько нам дадут за тебя? Сейчас приедешь и мамке в ухо, подружке в ухо, а там понеслось. И всё. Дальше нам конец.
Витёк поднял голову, голос у него дрожал, но он всё же сказал.
— Коль, да отвезём просто давай. Она не дура. Она понимает.
Серёга коротко хмыкнул, будто услышал что-то детское.
— Ты наивный, Витёк. У неё там все порвано… перестарался я вчера... она в больничку. А там сразу ясно что да как…
Нюрка резко вдохнула.
— Я не скажу. Никому. Отпустите пожалуйста!
Колька повернулся к ней. На секунду в его лице было что-то живое, испуганное, но оно сразу спряталось под злостью.
— А если закопаем, нам от этого хуже будет? Нет, тебя по весне медведи дожрут и дело с концом.
Нюрка вздрогнула. Она поняла, куда он давит, и от этого стало ещё хуже.
Серёга наклонился чуть ближе, голос у него стал ровный, деловой.
— Слушай внимательно. Слова не стоят ничего. Сегодня ты молчишь, завтра тебя накроет. Или мать увидит. Или ты сама ночью проснёшься и решишь, что надо справедливости. Нам это не к чему. Лучше мы тебя убьём…
***********
Мы с Никифором не стали тянуть. В зимовье я только успел перетянуть плечо по-человечески. Он вытащил из раны пару дробин, те что сидели близко, промыл, наложил чистую тряпку и туго забинтовал так, чтобы кровь не шла и рука не болталась. Боль всё равно была, но уже не рвала сознание на части. Я натянул сухую рубаху, сверху ватник, руку заправил, чтобы не дёргать.
Никифор молча накинул полушубок, взял старую берданку.
— По следу пойдём, — сказал он.
Я кивнул. Разговоры тут были лишние.
Снаружи мело. От зимовья до лесной дороги я знал короткую тропу, но сегодня её уже заметало. Мы шли, как по белой каше, ноги вязли, снег скрипел под валенками, дыхание резало горло. Я держал темп, чтобы не свалиться от слабости. Никифор не спешил, но шаг у него был цепкий.
На дороге след нашёлся сразу. Широкая колея от внедорожника. Ночь ещё не успела её до конца съесть. По краям комья снега были сбиты, местами торчала грязная крошка, где колёса пробили наст. И это было главное. Они уехали не в сторону зимовья и не к реке, а в сторону деревни. Значит, домой они рванули, не испугались. Значит, у них в голове всё ещё пьяная уверенность.
Никифор присел, потрогал колею пальцами, понюхал воздух, будто мог по запаху понять, кто за рулём.
— Свежий след. Часа два, сказал он.
— Значит, не успели далеко уехать, ответил я. И дальше пошёл первым.
Дорога тянулась через лес, потом выходила на просеку, потом снова ныряла в чащу. Мы шли молча, только иногда Никифор останавливал меня жестом, когда слышал шум где-то сбоку. Но это были не они. Лес жил своей жизнью, и от этого становилось ещё хуже. Потому что для леса их грязь и их пьянка ничего не значили. А для нас значили всё.
К деревне мы вышли уже под вечер. Дым из труб стелился низко, пахло сырыми дровами и навозом. Собаки срывались на лай, потом узнавали меня и просто бежали рядом, хвостами метя снег. Я зашёл на двор как есть, в грязном ватнике, с забинтованным плечом, и люди на крыльцах сразу перестали улыбаться. В девяностые лишних вопросов не любили. Но когда видят кровь, понимают без слов, случилась беда.
Дом Веры стоял ближе к магазину. Окна промёрзли, на рамах лёд, у порога коврик... Я постучал кулаком, Никифор встал чуть сбоку, как всегда.
Вера открыла не сразу. Увидела нас, увидела повязку, и лицо у неё стало белым.
— Ты чего, Матвей…Что случилось?
*******
Я вошёл, снял шапку. В избе было жарко, печь топилась, пахло картошкой и дешёвым мылом. На столе стояла керосиновая лампа, света электрического почти не было, то горит, то нет. Ни телефонов, ни мобильных, ни связи. Только люди и дороги.
— Вера, — сказал я….— Нюрку украли местные охламоны разгильдяи, дошаталась девка с компанией ихней…
Она сначала не поняла, будто слово не дошло до неё.
— Как нет. Она вчера… она вчера в магазин заходила. Сказала, к подруге, к Лене нашей… к знакомой. И всё.
Я вдохнул и выговорил спокойн, без украшений.
— Её вчера вечером напоили. Увезли в тайгу. Колька прокурорский и двое его. Сегодня утром они обратно катались по лесу. Пьяные. Стреляли с машины. Мне в плечо попали. Я в овраг улетел, выжил чудом. Сейчас мы их ищем. И я пришёл не поговорить. Я пришёл сказать, что это серьёзно. Очень.
Вера схватилась за косяк двери, будто пол под ней поплыл.
— Господи… Нюрка… Доченька моя!
Никифор впервые подал голос:
— Если бы знали, мы бы не к тебе пришли…. Мы по следу идём…. Нам нужна помощь.
Вера всхлипнула, кивнула, вытерла руки о фартук и начала говорить сбивчиво, кого она вчера видела, кто стоял у магазина, кто на чём уехал, кто с кем пил. Я слушал, собирал по крупицам, и внутри уже всё было решено.
Когда стало ясно, что в деревне нам их не найти, я вышел во двор. У сарая стояла моя старенькая Нива. Капот в снегу, стекло в корке льда. Я открыл дверь, сел, боль отдала в плечо, но я не дал себе задержаться. Выжал сцепление, два раза качнул газ, повернул ключ. Стартер провернулся лениво, потом схватил. Мотор закашлял и ожил, будто тоже понял, что сегодня не время капризничать.
Никифор сел рядом, берданку положил между сиденьями. Вера выбежала на крыльцо в валенках, без шапки, и крикнула в догонку.
— Ты только привези её! Живую!.. Пожалуйста….
Я не ответил. Я включил первую и повёл машину по колее к дороге на город. Потому что дальше всё решалось там. И потому что, если мы опоздаем, тайга спрячет следы быстрее, чем человек успеет приехать.
*************
Человеком этим был Станислав. Станислав Григорьич, если точно. Брат мой и крёстный отец Нюрки. Службу он служил давно и уже дорос до заместителя командира отряда ОМОН при областном УВД. Не генерал, не кабинетный человек. Но такой, кому на дежурке не говорят “подождите”, а спрашивают “куда ехать”.
Мы в лес вернулись уже с подкрепелнием. Я завёл Ниву, мотор тарахтел натужно, печка еле тянула. Станислав сел справа, Никифор сзади, прижав к себе свою берданку, будто она могла удержать порядок в этом мире. За нами тянулся Урал из части. Тяжёлый, с матовым брезентом. В кузове сидели омоновцы и кинологи, собаки упирались лапами в настил, рвались носом в щели, чуяли лес. Фары резали снег, дизельный запах шёл полосой по дороге.
Станислав смотрел вперёд, на колею, и говорил спокойно, но в голосе у него был металл, который не подделаешь.
— Рассказывай с самого начала…. Где стреляли в тебя... Сколько их было. Если это Колька Старавойтов… то и папашу его и его самого будем паковать.
— Трое, — сказал я. — Колька и двое почти что местных. Один городской, второй деревенский. Стреляли с машины. Черный внедорожник… номер я не запомнил но регион наш… вроде как из фильмов американских. Хаммер вот в Глове крутится название… квадратная такая тарантайка…
Никифор сзади кашлянул, будто хотел что-то добавить, но промолчал.. Станислав обернулся к нему на секунду, кивнул коротко, по-мужски.
— Дед, ты место знаешь. Покажешь точно.
— Я по тайге не по картам хожу, ответил Никифор. Покажу. Если не замело.
Мы ехали долго. Дорога то пропадала, то появлялась, снег местами был намётан так, что Нива шла на первой, шлёпая днищем. Урал сзади держался уверенно, как будто ему эта белая глушь была не страшнее асфальта. Я ловил себя на мысли, что мне легче не потому, что нас стало больше, а потому что теперь рядом брат. И потому что за спиной есть люди, которые не будут “уговаривать” этих бандитов.
Когда мы добрались до того места, где меня накрыло дробью, всё выглядело ещё хуже, чем в голове, по памяти. Овраг был рядом, чёрная жижа под настом схватилась ледяной коркой, а по краю белели следы, сбитые сапогами. На снегу тянулись тёмные капли. Кровь. Она уже подмерзла, стала бурой, но всё равно читалась как дорожка, ведущая в сторону.
********
Станислав резко поднял руку, и колонна остановилась. Урал заглох, стало слышно только ветер и тяжёлое дыхание собак. ОМОН рассредоточился быстро, без суеты. Кинолог отстегнул поводок, овчарка потянула носом, пошла по крови.
Чуть дальше, в стороне от колеи, стоял пень. Низкий, широкий. И на нём были свежие тёмные мазки, будто кто-то опирался и оставил след ладонью, потом волок что-то через него. Перед пнём возвышалось дерево, по которому когда-то прошла молния. Ствол был расколот, почерневший внутри, как обугленный. Рядом снег лежал иначе, не ровно. Под ним проступали камни.
Никифор остановился, перекрестился быстро, не театрально, как человек, который сам с не рад, что это делает.
— Вот оно, — сказал он тихо. — Старое место. Тут круг каменный был. Жертвенник. Двести лет стоит, может больше. Люди его обходили всегда. А эти… они не знают, чего натворили…
Станислав посмотрел на камни, потом на кровь, потом на меня. Глаза у него стали узкими.
— Дед, не пугай раньше времени. Факты давай!
Никифор кивнул, но лицо у него уже было чужое, напряжённое.
— Факт один. Кровь не к дороге идёт. Кровь идёт туда.
Собака в этот момент рванула сильнее, потянула кинолога к каменному кругу, и в лесу раздался короткий, злой вой.
*************************
Я помню это кусками. Сумерки уже сели низко, лес стал тесным, снег в воздухе не падал ровно, его швыряло порывами между стволов. Мы ещё толкались у тех камней, пытались держать строй и возвращаться к машинам, но всё сразу. Люди, собаки, оружие, крики, команды, всё смешалось в одну рваную кашу.
Где-то вокруг поднялось рычание. Не одно, не два голоса, а словно стая, голодная и наглая. Сначала я подумал про волков. Потом понял, что волки так близко к людям не лезут, когда их много и когда у людей оружие.
Никифорыч первым выстрелил. Я даже не видел, куда, просто услышал бах, потом ещё один. После этого ребята из ОМОНа вскинули автоматы. Короткие очереди резанули по лесу, пламя у стволов на секунду выдернуло из темноты стволы, снег, ветки. И в этот момент всё и завертелось окончательно.
На нас напали из тьмы. Не как зверь, который бросается на одного, а как кто-то, кто понимает, что делает. Слева кто-то вскрикнул и оборвался голос на половине, будто ему ладонью закрыли рот. Справа мелькнули чёрные тени, быстрые, низкие, как будто они шли не по земле, а скользили. Я бы поклялся, что это оборотни, но толком я ничего не видел. Только рывки, вспышки, короткие куски картинок в свете фонарей и выстрелов. Людей хватали, тянули назад, и они исчезали в глуши, будто лес раскрывался и проглатывал.
Кинологи орали собакам, собаки рвались, но потом одна завизжала так, что у меня в груди что-то оборвалось. Урал где-то сзади гудел мотором, кто-то пытался пробиться к нему, но между нами и машинами словно выросла стена. Не ветки и не сугробы. Страх.
Мы бегали так два часа. Мне казалось, что это одна минута и одновременно вечность. Я падал в снег, вставал, снова падал, плечо горело, рука не слушалась. Я держал ружьё другой рукой, хватал ремень зубами, лишь бы не потерять. Никифорыч был рядом, и это единственное, что успокаивало. Он не паниковал. Он двигался, как человек, который знает эту тайгу и не отдастся ей просто так.
Когда я наконец увидел крышу зимовья, я не поверил сначала. Чёрное пятно на белом фоне, труба, навес, дверь. Мы ввалились внутрь, захлопнули за собой, задвинули засов, подперли лавкой. Внутри было тепло, но мне всё равно трясло так, что зубы стучали.
Никифорыч со мной. Это радовало.
Станислав тоже уцелел. Но он был ранен. Его случайно прошило очередью, когда кто-то из своих лупанул в сторону темноты. Очередь не вошла, но кровь лилась. Я видел, как брат сжимает зубы и молчит, чтобы не показать слабость. Ты можешь быть начальником, можешь командовать людьми, а когда боль приходит, ты всё равно такой же как все.
Я усадил его ближе к печи, Никифорыч сунул ему тряпку, велел прижать. Мы не разговаривали долго. Время было не для слов. Снаружи то стихало, то снова поднималось рычание, и в этих паузах было самое страшное, потому что ты не понимал, ушли они или просто ждут.
Никифорыч вдруг присел у печи и начал вскрывать половицу. Доска скрипнула, он поддел её ножом, поднял, полез рукой под пол.
Станислав посмотрел на него так, будто хотел спросить, но сдержался. Я не выдержал.
— Никифорыч, что происходит, можешь объяснить?
Он не поднял головы сразу, всё шарил под полом, будто искал нужное на ощупь.
— Сила злая, — сказал он наконец. — Водится в лесу. Никому не ведомо, чей… то алтарь. Да уж точно не для кровавых жертв. А коли там расправу учинили, вот и получилось то, что получилось.
— Ты про кого, — спросил я.
Никифорыч вытащил из тайника маленький мешочек, сухой, туго завязанный, и что-то ещё, плоское, завёрнутое в тряпицу. Положил на стол, взял мешочек в ладонь, будто согревал.
— Волколаки, — сказал он. — Думаю так… Стая целая.
От этих слов у меня по спине пошёл холод. Не тот, что от снега. Другая дрожь. Я посмотрел на дверь, на щели, где шевелился свет от печи, и мне стало дурно от мысли, что мы столкнулись не с людьми и не со зверьём. А с чем-то, что не объяснишь.
Станислав поднял голову, глянул на меня, потом на Никифорыча.
— Дед, что в мешке?
Никифорыч коротко выдохнул.
— То, что в тайге иногда важнее патронов. И порог я этим отмечу. Если доживём до утра, потом будете спорить, что это всё было.
Мы заперли дверь крепче, проверили окна, подтащили к стене всё, что могло стать преградой. И приготовились к худшему. Потому что снаружи снова зашевелилось, и рычание стало ближе.
**************
Андрей разминался весь вечер. Не от скуки — чтобы тело было готово, когда взойдёт луна и начнутся тёмные дела. Тайга умела держать в себе то, чему в городе давно стало тесно. Здесь рядом с привычным бытом и зверьём оставалось место для старого, разного, не человеческого. И Андрей это знал не по книжкам.
Ночь он устроил себе в доме старухи, которая померла две недели назад. Родня её городская, приехать сразу не могла, дом пустовал, а деревня быстро учится считать чужое добро бесхозным. Андрей пришёл к ним без лишних слов: нанялся охранником, пообещал сторожить хату до похоронных дел и бумаг. Для них это было удобно. Для него — ещё удобнее. Под крышей, с печкой, с дверью на засове. И главное — в стороне от любопытных глаз.
С улицы он выглядел как обычный мужик с промысла. Длинное пальто до колен, меховая шапка, рукавицы, сапоги, на лице усталость и тень, которую не объяснишь одной только работой. Кожаную куртку он оставил на спинке стула: в ней удобно в дороге, но в лесу она мешала — трещала на морозе, стесняла плечи, цеплялась за сучья. А ему сегодня нужно было двигаться быстро и тихо.
В избе было тепло, но не уютно. Печь держала жар, по углам стоял запах старого дерева и лекарства. На подоконнике — засохший цветок в кружке. На стене — икона, прикрытая полотенцем. Всё выглядело так, будто хозяйка отъехала в гости и не вернулась.
Андрей разложил своё на столе, как раскладывают инструмент перед работой. Без лишних жестов, без суеты, он делал это сотый раз.
Дробовик лежал ближе к краю. Рядом — патроны: обычные и картечные, отдельно — те, что с серебром. Он не любовался ими, просто проверял, как сидят в подсумке, как достаются рукой. На другом конце стола — мешочки с серебряной пылью, туго завязанные, сухие, чтобы не отсырели. Осиновые колья — короткие, ровные, без коры. Не “для красоты”, а чтобы вошли туда, куда надо, и не сломались от первого удара.
Чеснок был в шприце. Без иглы. Густая, давленая масса, чтобы можно было влить струёй в пасть или в рану, если придётся. Грязная работа, но иногда она спасает жизнь быстрее любой молитвы.
И отдельно — для людей. ТТ. Не потому что он любил его, а потому что мир вокруг давно стал таким, где опасность чаще приходит в человека. Андрей положил пистолет так, чтобы рука нашла его вслепую, и накрыл тряпкой.
Он прошёлся по избе, проверил окна, подёргал щеколду, прислушался к печи. За стеной ветер шёл по тайге ровным напором, в трубе посвистывало. Снаружи иногда хрустел снег — то ветка падала с тяжёлой шапкой, то зверь проходил в стороне. Андрей не делал вид, что это “просто звуки”. Он запоминал.
Потом сел, упёр локти посмотрел на стол, как на карту, где всё должно лежать строго на своих местах. Он ждал не “чуда”. Он ждал момента, когда луна поднимется достаточно высоко, и то, что пряталось днём, начнёт шевелиться.
Пальто висело у двери. Дробовик был под рукой. Серебро и осина — рядом. А ТТ лежал отдельно, как напоминание: иногда самое мерзкое в этой тайге — вовсе не нечисть.
******************
Вокруг дома что-то шевельнулось. Не шаги человека и не зверь, который просто ищет тепло. Это было ближе к ощущению, что тебя обошли по кругу и проверяют, где ты слабее. Андрей сидел у стола и не дёргался. Он только чуть повернул голову к окну, в котором плясал свет лампы, и прислушался.
Перед каждым делом он убирал волосы. Длинные, тёмные, давно не стриженные не из бедности, а потому что так ему нравилось. Он стянул их в пучок, перехватил ремешком и провёл ладонью по затылку, проверяя, чтобы ничего не лезло в глаза. Потом медленно поднялся.
В дверь постучали. Один раз... и еще… Будто не просили открыть, а обозначали себя.
Андрей взял дробовик, но держал его не на виду. Подошёл, снял засов и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы видеть, кто там, и самому не подставиться.
За порогом тихо падал снег. Свет лампы из комнаты вылился наружу полосой и высветил фигуру у крыльца. Незнакомец стоял спокойно, будто пришёл в гости. Высокий, худой, в тёмной одежде, лицо бледное, глаза блестят мокро. Рот приоткрыт, и оттуда шёл полушипящий звук, не совсем человеческий.
— Охотник…. Тебе здесь не место, — сказал он.
Андрей прищурился, не отводя взгляда.
— А ты, смотрю, смелый. На порог ко мне пришёл!
Незнакомец чуть наклонил голову, будто прислушивался к чему-то внутри избы.
— Мы уже заполнили этот лес. Тут много хорошего корма…. А правильные людишки поступили правильно для нашего бога….. Теперь у нас есть дверь.
Слова он произносил не торопясь, с наслаждением. И самое мерзкое было не в смысле, а в уверенности. Будто всё уже решено.
Андрей спокойно поднял дробовик выше, так, чтобы незнакомец увидел ствол. Не угрожая, просто обозначая границу.
— Много болтаешь для упыря, — сказал он….— Давай так. Я сейчас сделаю тебе одолжение. И тебе легче, и мне меньше грязи. Я дам тебе кол, а ты сам вгонишь его себе в сердце. Чтобы без лишних мучений.
Незнакомец не отступил. Он зашипел, как будто смех у него рождался где-то глубже горла, и улыбнулся так, что Андрей сразу понял, с кем имеет дело. Не зверь. Не человек. То, что долго жило в глубине адского пекла…
— Ты опоздал! — сказал незнакомец почти ласково.
И исчез. Не убежал по двору, не прыгнул, не шаркнул по снегу. Он просто ушёл за угол дома так быстро и так тихо, будто растворился в сумерках. Андрей шагнул на крыльцо, но не полез следом. Это было бы именно то, чего от него ждут.
Он закрыл дверь, вернул засов и прислонился спиной к доскам на секунду, слушая.
Через пару минут раздался вой. Длинный, рваный, будто его тянули из пасти чудовища. Похож на волчий, но Андрей знал, что это не волки. Волк воет из леса, держит дистанцию, ему важен ответ стаи. А это выло вокруг дома, близко, нагло, как сигнал.
Андрей вернулся к столу, не ускоряя шаг. Достал мешочек с серебряной пылью, развязал и провёл щепотью по порогу изнутри, аккуратно, ровной дорожкой, не экономя и не разбрасывая. Потом второй раз, там, где доски сходились. После этого взял чеснок в шприце, проверил, чтобы поршень ходил, и положил рядом, под правую руку.
Дробовик он переломил, дослал серебряные патроны. Щелчок затвора прозвучал в тёплой избе громче, чем должен был. Андрей не любил этот звук, но сегодня он был нужным.
Снаружи вой повторился, уже ближе. Потом другой, ниже. Потом третий, будто кто-то отвечал из-за сарая. По стеклу окна прошла тень. Не силуэт человека, а что-то низкое, широкое, слишком быстрое для зверя.
Андрей не смотрел в окно. Он смотрел на дверь.
И ждал, когда они решатся войти.
***************
И вдруг всё стихло. Вой оборвался, как будто его отрезали. Потом ушёл дальше, глубже в лес, и Андрей ясно услышал другое: эта мерзкая братия не просто отступает, она валит куда-то всей стаей, быстро, слаженно, будто там случилось что-то важнее, чем один охотник под крышей.
Странно.
Он выждал. Не минуту, не две, пока сердце перестанет колотиться. Прислушался к стенам, к окнам, к крыше. Ничего. Только ветер и редкий хруст снега там, где ломало ветки.
Андрей приоткрыл дверь, высунулся, оглядел двор. Белое, пустое. И следы. Чёткие, тяжёлые, рваные. Не волчьи. Шире, глубже, с провалами когтей, местами отпечаток словно раздваивался, будто шли то на четырёх, то на двух. Эти следы уходили в лес и уходили не кружком вокруг дома, а одной линией, как к месту сбора.
Он не стал геройствовать. Просто вернулся в избу, быстро собрал своё. Мешочки, шприц, осину, патроны с серебром, ТТ. Дробовик взял, пальто застегнул наглухо, шапку натянул по брови. На пороге провёл ещё раз серебром, уже машинально, как закрывают замок что бы вернуться в безопасность.
Вышел.
Снег скрипел под сапогами. В темноте всё казалось ближе, чем есть. Андрей шёл по следу спокойно, не торопясь, чтобы не сбиться. Он всё время ожидал, что след свернёт и оборвётся, и начнётся игра, но след был прямой. Стая не пряталась. Стая спешила.
Через час он дошёл до места, где твари учинили расправу.
Сначала он увидел кровь. Тёмные, густые пятна на снегу, местами будто размазанные ногами. Потом тела. Люди в форме, в камуфляже. Лежали кто как упал, без порядка, без шансов подняться. Рядом автоматы, один валялся с вырванным плечом, другой так и остался под рукой ружие, будто человек успел схватить и сразу же умер. Фонари разбиты, стекло в снегу блестит мелко. Пахло порохом, кровью и свежим мясом.
Чуть в стороне лежали собаки. Несколько штук. Горла перегрызены так, что Андрей даже не стал присматриваться дольше. Он видел достаточно, чтобы понять: не успели ничего сделать. Их взяли резко, близко, в темпе, когда ты ещё думаешь, что это обычный лесной шум.
Оборотни явно застали их врасплох.
Андрей присел, не касаясь тел, только посмотрел вокруг внимательнее. Снег был весь в следах. Много следов тварей, отпечатки сапог, разлёт гильз. Тут кто-то пытался держать позицию, тут дёрнули назад, тут сбились в кучу. И ещё несколько дорожек уходили прочь, поодаль, в сторону густых ельников. Следы людей, торопливые, неровные. Кто-то выживший пытался бежать.
Андрей поднялся, проверил дробовик, дослал патрон. Он не сказал ни слова вслух. В таких местах любые слова звучат как лишнее.
Он выбрал самый свежий след, где сапог ещё резал наст, и пошёл по нему. Тени деревьев сжимались, лес снова становился тесным. Где-то впереди, совсем далеко, что-то хрустнуло. Андрей остановился на секунду, прислушался, потом двинулся дальше, держа ствол чуть ниже плеча.
След вёл в глушь. И Андрей шёл по нему, надеясь, что это не ловушка.
**************
Мы забаррикадировались в зимовье, как при осаде. Дверь на засов, лавка поперёк, у окна стол придвинули. Печь подтопили основательно. Снаружи то шуршало по стенам, то царапало по брёвнам, то уходило в сторону и возвращалось снова, как будто кто-то пробует нас на нервы, ищет слабое место.
Никифорыч сидел на корточках у двери и молча делал своё. Достал мешочек, развязал, и по полу лёг тонкий белый след. Соль. Не горстью, не кучей, а полоской, ровно по порогу, потом вдоль подоконника, и ещё раз там, где щель у косяка.
— Не наступай, — сказал он, не поднимая глаз. — Это не для красоты.
Я кивнул, хотя в горле пересохло. Плечо тянуло, брат держался у печи, бледный, с тряпкой на боку. Он пытался шутить, но шутки у него выходили дурацкие. Время было не для слов.
Снаружи снова двинулось. Сначала тихо, потом ближе. Кто-то прошёл под окном, и свет лампы дёрнулся на стекле, как на воде. Потом раздался голос. Похожий на человеческий, но будто собранный из чужих слов.
— Откройте. Мы свои!
Я сжал ружьё, повернул голову к Никифорычу. Он даже не моргнул.
— Не слушай, — сказал он. — Это нас дурачат…
В дверь постучали. Ровно, спокойно. Потом ещё раз. Тише. Словно человек устал и падает.
— Дядя Петя… открой.
У меня внутри всё оборвалось. Я не думал,… я узнал. Нюркин голос. Не придуманный, не похожий…. Её. Та самая хрипотца на конце фразы, как у ребёнка, который плакал и теперь держится из последних сил.
Никифорыч резко поднял голову.
— Сиди! Это не она!
Я не выдержал.
— Это она! — сказал я. — Я слышу!
Брат у печи попытался подняться.
— Петя, не надо,. Не лезь.
Но я уже шагнул к двери. Сердце било так, будто я бежал. Я отодвинул лавку, снял засов и распахнул дверь.
Снег падал тихо, будто ничего не происходило. Свет избы лёг наружу и высветил Нюрку на пороге.
Она стояла, качаясь. Лицо белое, губы синие. Волосы мокрые, спутанные. На куртке кровь, на рукаве кровь, на щеке тёмная полоса, будто её тащили по земле. Глаза смотрели прямо на меня, и в них было не то что страх. В них была просьба, такая человеческая, что у меня руки задрожали.
— Дядя Петя… можно я войду, — сказала она.
Я бросился к ней, схватил за плечи, подтянул в тепло.
— Тихо. Тихо. Сейчас. Сейчас, — сказал я, и не заметил, как подошвой стёр белую полоску у порога.
Нюрка шагнула внутрь. Легко. Слишком легко для человека, который только что падал.
Я закрыл дверь, снова поставил засов. Повернулся. Никифорыч уже смотрел мне в ноги. На соль. На порог. Лицо у него стало каменным.
— Ты что сделал, — прошептал он.
Нюрка шагнула ко мне ближе и вдруг обняла. Крепко, будто я и правда вытащил её из могилы. От неё пахло морозом, мокрой шерстью и кровью.
— Ты спаситель, — сказала она мне в грудь. — Я думала, умру там. Я так мёрзла! Я знала, что ты придёшь. Ты дашь мне шанс. Я жить хочу….
Я не успел ничего ответить. Я только поднял руку, хотел отстранить её и спросить, где остальные, где люди.
В этот момент что-то ударило в стену снаружи. Не кулаком. Телом. Доски дрогнули. Окно звякнуло.
Никифорыч выстрелил первым. Грохнул дробовик, свет лампы качнулся, по избе пошёл дым и запах пороха. И сразу же дверь с хрустом выгнуло внутрь.
Они ворвались из тьмы.
Я видел только рывки и пасти. Чёрные тела, мокрый блеск глаз, зубы, которые были волчьими. Они не метались. Они убивали.
Брат успел подняться на колено, успел вытащить пистолет, и всё равно это было как против лавины. Его сбили, вжали в пол, и дальше пошло страшное, рваное. Кровь брызнула на печь, на стену, на половицы. Он закричал один раз, коротко.
Я дёрнулся к нему, но меня откинуло плечом в стол. Ружьё ударилось о край, руку свело. Никифорыч снова пальнул, и один из них отшатнулся, будто его опалило. Но остальные уже были внутри.
И тогда я почувствовал, как Нюрка отпустила меня.
Я повернул голову.
Она стояла в стороне, почти спокойно. Смотрела на меня. И в этих глазах уже не было ни просьбы, ни страха. Там было голодное ожидание. Губы чуть приподнялись, как у человека, который собирается сказать что-то ласковое. Только вместо ласки она улыбнулась иначе.
Я увидел клыки.
Нюрка улыбалась широко, хищно, будто наконец-то оказалась там, где и должна быть.
**************
Я уже взял ружьё, уже пытался развернуться к тем, кто рвал брата у печи, и одновременно видел Нюрку боковым зрением. Она не спешила. Ей и не надо было спешить. Она знала, что мы сейчас сломаемся сами.
И тут снаружи что то изменилось. Потом щёлкнула доска, и в проёме, в дыму и снежной пыли, появился человек.
Он шагнул внутрь и сразу бросил на пол тонкую полоску чего-то серого, как пыль.
Серебро.
Его движение было точное. Он не суетился. Он посмотрел на соль у двери, на стёртое место, на Нюрку, и всё понял за секунду.
Он поднял дробовик, не целясь долго, и выстрелил в ближайшую тварь, которая дёрнулась к нему из тьмы у двери. Раздался такой хлопок, что у меня заложило уши. Её будто оттолкнуло назад, она врезалась в косяк, зашипела, и воздух в избе сразу потянуло палёной шерстью.
Никифорыч тоже выстрелил, почти одновременно. Его дробь зацепила вторую, и та отскочила в угол, ударяясь боком о стол.
Андрей шагнул вперёд и досыпал ещё серебряной пыли полосой по полу, расширяя границу. Потом коротко кивнул Никифорычу.
— Держи дверь. Стреляй только в грудь и в голову. Не расходуй просто так.
Твари рванули снова, но уже осторожнее. Они будто поняли, что тут появилось то, чего им стоит боятся. Одна попыталась проскочить у стены, низко, почти ползком, и наткнулась на серебро. Её сразу повело, как от огня. Она завыла, не как зверь, а как человек, которому больно и стыдно одновременно.
Андрей не дал ей времени. Он подошёл ближе и выстрелил в упор. Вспышка, дым, и тварь осела, дёргаясь.
Вторая метнулась к окну, будто хотела уйти обратно в ночь. Андрей достал ТТ и коротко выстрелил ей в спину. Это не убило, но сбило темп. А потом он сразу сменил оружие, дослал серебряный патрон и добил дробовиком.
Всё это заняло секунды. Я только успевал моргать и держать ружьё, как ненужную вещь. Брат у печи уже не двигался. Я видел его краем глаза и понимал, что не успел. И что винить сейчас некого, кроме себя.
Нюрка стояла чуть в стороне, ближе к столу. Она улыбалась мне, как улыбалась раньше, только теперь в этой улыбке не было ничего человеческого. Она сделала шаг ко мне, медленно, будто показывала, что никуда не спешит.
Андрей повернулся к ней резко.
— Назааад! — крикнул он.
Нюрка тихо усмехнулась и продолжила идти.
Я понял, что она сейчас прыгнет, и всё во мне сжалось. Хотелось выстрелить, но рука не поднялась. Хотелось закрыть глаза, но я смотрел.
Андрей достал осиновый кол, тот самый, что лежал у него в пальто, и бросил мне, не глядя.
— Держи…. бей в грудь. Не думай.
Нюрка остановилась на границе серебра, наклонила голову, будто слушала, как мы дышим. Потом её лицо дрогнуло, улыбка стала шире, и из горла пошёл тихий шипящий смешок.
Андрей не разговаривал с ней дальше. Он поднял дробовик и выстрелил ей в грудь серебром.
Она отлетела назад, ударилась о лавку, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то другое. Не хищность. Боль. Почти обида. Потом она рванулась к двери, но серебряная полоса не дала ей пройти. Она билась, как рыба в сети, и выла так, что у меня свело зубы.
Никифорыч подхватил момент и пальнул ещё раз. Я шагнул вперёд, вогнал осиновый кол точно и быстро, будто ставил точку. Вой оборвался. В избе стало тихо настолько резко, что я услышал, как потрескивают дрова в печи.
Мы стояли, не веря, что всё закончилось. Дым висел под потолком. Снег за дверью всё так же падал, будто ему всё равно.
Андрей вытер ладонь о пальто, посмотрел на нас, на брата у печи, на Никифорыча, на меня.
— Старые волколаки в новой шкуре…
Я попытался заговорить, но рот не слушался.
— Почему, — выдавил я. — Откуда они?
Андрей говорил спокойно:
— Тут кто-то пролил девичью кровь на алтарь плодородия. На старый круг. Не так, как приносили раньше. Раньше там не резали людей. Там оставляли молоко, корнеплоды, тыкву, что могли. А кровь там не должна была быть. И когда её пролили, открылась щель. Ход. Из чертогов Морены. И то, что было по ту сторону, нашло себе тела. Девку и тех, кто её мучил. Потому и держатся вместе…
Он перевёл взгляд на дверь и на белую полоску у порога.
— Дальше будет следствие, — сказал он. — Вы им расскажете про перестрелку в лесу, про нападение зверя, про панику. Про всё, что похоже на правду для бумажки. Про нечисть не говорите.
— Почему? — спросил я.
Андрей посмотрел на меня устало.
— Потому что вас упекут в дурку. Ты понял?
Он собрал свои вещи быстро, будто не хотел задерживаться в этом месте ни на минуту дольше. На пороге остановился, не оборачиваясь.
— У меня дела в других местах, — сказал он. — Удачи вам…. И запомни…. В тайге иногда опаснее не то, что шумит, а то, что кажется знакомым…
Он вышел в снег и растворился в темноте, как будто его и не было. А мы остались в зимовье, рядом с печью, с мёртвым братом, с полоской соли на полу и с правдой, которую нельзя произнести вслух.
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА