— Папа просил передать: Кристине нужно триста тысяч. Срочно. У неё нос «поплыл», надо лететь в Турцию переделывать.
Я смотрю на сообщение от мамы и чувствую, как внутри поднимается привычная, липкая тошнота. Мне тридцать восемь, я руководить отдела разработки в крупной компании, но от маминых смс у меня до сих пор холодеют руки.
Я медленно выдыхаю и печатаю:
— Нет.
Всего три буквы. Впервые за всю жизнь.
Телефон взрывается звонком через десять секунд.
— Максим, ты в своем уме?! — мамин голос срывается на визг. — Сестре плохо! Она из дома выйти не может, у неё депрессия! Ей тридцать два года, лицо — это её капитал!
— Мам, какой капитал? — устало спрашиваю я. — Она ни дня не работала моделью. Может, хватит искать принца и пора пойти работать администратором?
— Как ты можешь! — задыхается она. — После всего, что мы в неё вложили! После всего, что мы для тебя сделали!
«Сделали». Любимое слово.
Я закрываю глаза и вижу картинки из детства.
Мне восемь. Рождается Кристина.
— Смотри, Максик, — шепчет мама, глядя в колыбель. — Это наше сокровище. Она вырастет красавицей и обеспечит нам старость.
Я тогда не понимал, что значит «обеспечит». Я думал, это про любовь.
Оказалось, это про бизнес-план.
Когда Кристине исполнилось пять, семейный бюджет превратился в трубу, ведущую в модельное агентство.
— Ей нужно портфолио, — говорил отец, отсчитывая последние купюры.
— Ей нужны курсы дефиле, — вторила мама.
Мне было тринадцать, и я два года ходил в одних джинсах. Когда они протерлись на коленях, мама нашила заплатки.
— Потерпи, сынок. Сейчас Кристину утвердят в каталог, и заживем. У неё должны быть идеальные зубы, мы копим на брекеты.
В четырнадцать я понял: если я хочу есть что-то, кроме пустых макарон, надо работать. Я клеил объявления, разгружал фуры с арбузами (врал про возраст). Половину заработка отдавал матери. Думал, похвалят.
— Ой, молодец, — кивала она, убирая деньги в кошелек. — Как раз Кристиночке на кастинг не хватало. Она — наша инвестиция, Макс. Вот выйдет замуж за олигарха, всех нас вытянет.
В шестнадцать я поступил на бюджет в политех. Сам. Без репетиторов. Родители не пришли на выпускной. У Кристины была фотосессия для рекламы йогурта.
В рекламу её не взяли. Мама рыдала неделю. А я тихо собрал сумку и уехал в общежитие.
В университете я спал по четыре часа. Днем учился, ночью сторожил склад. Я хотел доказать им: я тоже чего-то стою. Я тоже «инвестиция».
Когда я получил первую серьезную должность в IT и перевел им пятьдесят тысяч «на подарок», мама позвонила.
— Спасибо, сынок. Слушай, у Кристины тут беда. Ей нужен психолог, очень дорогой. Её первый муж оказался жмотом, она в стрессе. Добавь еще тридцатку?
И я добавлял. Годами.
Кристина так и не стала моделью. «Слишком большая конкуренция», «не тот типаж», «всё куплено» — оправдания менялись, суть оставалась. Она дважды была замужем. Оба раза неудачно: мужья сбегали через год, устав от её запросов.
После каждого развода родители брали кредиты, чтобы «дочь восстановилась».
Гасил эти кредиты я.
Всё изменилось, когда я встретил Олю.
Оля была обычной. Бухгалтер, ипотека за однушку, кот с драным ухом. Но с ней я впервые почувствовал, что меня любят не за функцию «банкомат».
Родители Олю не приняли.
— Макс, ну что это за вариант? — морщилась мама. — Серая мышь. Ты посмотри на сестру — вот это порода! Тебе нужна такая же, статусная.
— Мам, «статусная» сестра живет за мой счет. А Оля себя обеспечивает сама.
Когда у нас с Олей родился сын, родители приехали один раз. Посидели полчаса, скривились от «тесноты» нашей съемной квартиры и перешли к делу:
— Кристина нашла крутого хирурга. Нужно сделать нос и грудь. Это шанс, Макс. Она сейчас в активном поиске, ставки высоки.
Я посмотрел на Олю, которая баюкала сына. На свои ботинки, которым было три года. На наш план накопления на первый взнос.
— Нет.
Мама замерла с чашкой в руке.
— Что ты сказал?
— Денег не будет. У меня своя семья. Свой сын. Ему нужны памперсы, а не тёте Кристине новый нос.
Скандал был грандиозный. Меня назвали предателем, эгоистом, «забывшим корни». Кристина писала мне в мессенджеры проклятия, называя «жадной скотиной».
Я заблокировал их всех. На месяц. Потом на два.
Прошло полгода.
Новости долетали через общих знакомых.
Родители продали свою большую «трешку» — долги по кредитным картам Кристины и потребительским кредитам родителей стали неподъемными. Закрыли долги и переехали все вместе в ту самую «инвестиционную» однушку, которую я помог им купить пять лет назад.
Теперь они живут втроем на тридцати метрах. «Принцесса» Кристина, которая в 32 года отказывается работать за «копейки», и двое стареющих родителей, чья пенсия уходит на её капризы.
Недавно я встретил отца у метро. Он выглядел плохо. Старое пальто, потухший взгляд.
— Макс... — он не смотрел мне в глаза. — Помоги. Хоть немного. Жить невыносимо. Кристина скандалит, требует денег, мать плачет...
Я почувствовал укол жалости. Но потом вспомнил свои штопаные джинсы в тринадцать лет.
— Пап, у Кристины есть руки и ноги. Пусть идет работать.
— Она не может, она не приучена... Мы же для неё лучшей доли хотели.
— Вы хотели паразита. Вы его вырастили. Теперь кормите.
Я развернулся и пошел к своей машине.
Сегодня у сына день рождения. Мы с Олей наконец-то закрыли сделку по своей квартире.
— Пап, а бабушка придет? — спросил сын утром.
— Нет, малыш. Бабушка занята.
— Строит замок для принцессы? — неожиданно серьезно спросил он (слышал наши разговоры).
— Вроде того. Только замок из песка.
Я тридцать лет пытался купить их любовь. А оказалось, что любовь не продается. Её либо дают бесплатно, либо не дают вообще.
Я больше не инвестор чужих иллюзий. Я вышел из сделки.
Как считаете, герой поступил жестоко или справедливо? Обязаны ли дети содержать взрослых трудоспособных братьев и сестер ради спокойствия родителей?