«Сыграй на пианино — подарю тебе ресторан!» — смеялся миллиардер… пока кухарка не коснулась клавиш. 1 часть.

Аромат томлёной телятины с трюфелями и едва уловимой горчинкой коньяка «Камю» витал в столовой, смешиваясь с запахом дорогого паркета, натёртого воском, и свежих лилий в хрустальной вазе. Этот запах был символом успеха, власти, незыблемости мира Арсения Петровича Строганова. Сам хозяин, грузный мужчина с проницательным взглядом из-под густых бровей, разрезал мясо с ленивой уверенностью короля, который ни в чём не сомневается.

Анна стояла у буфета в тени тяжёлой портьеры, невидимая, как мебель. В её застиранном платье служанки всё ещё пахло луком и рыбой с кухни, резкий, стыдный контраст с утончённой атмосферой зала. Она следила за наполнением бокалов, за каждым жестом семьи, предугадывая желания прежде, чем они будут озвучены. Её руки, шершавые от воды и покрытые старыми мелкими шрамами от ножа, молчаливо лежали вдоль тела.

— Пап, а правда, что ты купил этот остров в Средиземном море? — томно протянула дочь, Алиса, разглядывая свой свежий маникюр. Её блестящие волосы и холодная красота казались частью интерьера, ещё одной дорогой вещью, которой можно похвастать.

— Не остров, а участок, дурочка, — поправил старший сын, Дмитрий, не отрываясь от экрана телефона. — И не покупал, а вложился в проект. Там будет свой порт для яхт.

— Всё равно, — фыркнула Алиса. — Мне скучно. В Париж уже надоело летать.

Жена Арсения Петровича, Карина, женщина с острыми чертами лица и вечной, застывшей улыбкой, положила свою тонкую руку на руку мужа.

— Арсень, голубчик, ты же обещал подумать про салон для Алисы. Ей же нужно чем-то заниматься.

Арсений Петрович хмыкнул, отпивая вина.

— Чем-то заниматься… Делом надо заниматься. Как Дима. А не блоги свои вести. Ладно, будет тебе твой салон. Только чтобы дело было, а не баловство.

В этот момент его взгляд скользнул по залу и наткнулся на Анну, которая беззвучно подбирала со стола пустую суповую тарелку.

— А вот и наша Анечка, кормилица наша, — голос его стал громче, назидательным, каким он говорил, когда хотел прочитать мораль. — Всё хлопочет. Не покладая рук. Честь и хвала.

Анна лишь чуть склонила голову, стараясь быстрее исчезнуть.

— Ты посмотри, дети, — продолжал Строганов, обращаясь к семье, но глядя на Анну, — вот настоящий труд. Скромный, честный. Не то что вы все, избалованные. Она жизнь понимает. В поте лица.

Дмитрий презрительно усмехнулся. Алиса сделала вид, что не слышит. Карина же, уловив настроение мужа, подхватила с сладкой язвительностью:

— Ой, Арсень, ну что ты. Анна Ивановна у нас не просто кухарка. Она у нас… душа дома. Без неё мы бы пропали. Правда, Анна Ивановна? Вы же у нас и прибраться успеваете, и постирать, и накормить. Такая универсальная.

Слова висели в воздухе, тяжёлые и липкие, как сироп. Анна почувствовала, как у неё горят уши. Она пробормотала:

— Спасибо, Карина Леонидовна.

— Вот видишь! — Арсений Петрович развёл руками, довольный. — Скромница. Ни тебе айфона последнего, ни тебе поездок на Мальдивы. Её счастье — в простом. В борще наваристом. Не правда ли, Анечка?

Он явно разогнался, чувствовал себя хозяином не только дома, но и человеческих душ. Вино и власть ударили в голову. Его взгляд упал на огромный концертный рояль «Стейнвей», черный лакированный остров в другом конце зала. Инструмент был частью антуража, дорогой игрушкой. На нём изредка наигрывал что-то приглашённый пианист или бестолково стучал кто-то из гостей.

Идея, наглая и циничная, осенила его. Он медленно поднялся, бокал в руке.

— Кстати, о простом и возвышенном! — провозгласил он. — Дети, вот вам урок. Видите этот рояль? Шедевр. Искусство. А наша Анна Ивановна — воплощение простого, земного труда. Между ними пропасть, как между нами с вами и ею. Но! — Он сделал паузу для важности. — Я верю в народные таланты. В случайный бриллиант в куче угля.

Он повернулся к Анне, и в его глазах вспыхнул азарт жестокой игры.

— Анечка, подойди-ка сюда.

Сердце Анны упало. Она поставила тарелку и медленно, как по болоту, пересекла пространство зала, чувствуя на себе четыре пары глаз: насмешливых, скучающих, высокомерных.

— Арсений Петрович… — начала она тихо.

— Молчи, молчи, — перебил он, обнимая её за плечи и подводя к блестящему чёрному корпусу рояля. Запах его одеколона, дорогого и резкого, перебил всё. — Вот тебе вызов от хозяина жизни. Слушай все, это официально!

Он обвёл взглядом семью, играя на публику.

— Сию минуту, при всех нас, сядь за этот рояль. Сыграй что-нибудь. Что-нибудь настоящее. Не «собачий вальс». И если ты это сделаешь… — он сделал ещё одну паузу, наслаждаясь моментом, — я подарю тебе ресторан. Мой ресторан «Империя». Все свидетели! Моё слово.

В зале повисла тишина, а затем её разорвал взрыв смеха. Дмитрий фыркнул, Алиска захихикала, прикрыв рот. Карина качнула головой, делая вид, что её муж — такой шутник.

— Па, ты что, совсем того? — сквозь смех выдавил Дмитрий. — Она же буквы-то нотные вряд ли знает!

— Арсень, перестань, человек смущается, — сказала Карина, но в её глазах светилось удовольствие.

Анна стояла, не двигаясь. Она смотрела не на Строганова, а на клавиатуру. На ослепительно белые клавиши из слоновой кости. В их глянцевой поверхности, как в чёрном зеркале, отражались искажённые, уродливые гримасы смеющихся лиц. Она подняла свои руки. Шершавые, с расширенными суставами, с жёсткой кожей на подушечках пальцев и тем самым старым, тонким шрамом поперёк указательного пальца левой руки.

Она протянула их и медленно, почти невесомо, коснулась холодной поверхности клавиш. Смех в зале начал стихать, сменившись недоумением.

Тишина стала абсолютной.

Анна подняла глаза на Арсения Петровича. Голос её был тихим, низким, но каждое слово упало в этой тишине, как камень в стеклянный колодец.

— Арсений Петрович, — произнесла она четко. — Слово миллиардера… оно твёрдое? Как закон?

Его ухмылка сползла с лица. Ему не понравился этот тон. Этот взгляд. В нём не было страха. Было леденящее, нечеловеческое спокойствие.

— Конечно, Анечка, — ответил он, уже без прежней бравурности, с нотой раздражения. — Моё слово — закон. Но ты же не сыграешь. Давай, не томи, садись, посмеёмся и разойдёмся.

Он сделал широкий жест, приглашая её к фарсу.

Анна не ответила. Она плавно отрегулировала табурет, словно делала это каждый день. Медленно опустилась на него. Спина её была неестественно прямой. Она положила те самые, шершавые, рабочие руки на клавиши.

Она закрыла глаза на секунду.

И начала играть.

Но это не была простенькая мелодия. Не было в этом ни неуверенности, ни стукания. Из-под её пальцев полились первые, мощные, низкие аккорды. Они заполнили зал, тяжёлые, как судьба, трагичные, как память. Это было начало Прелюдии до-диез минор Сергея Рахманинова.

Звук был настолько полным, настолько профессиональным и глубоким, что у Карины вырвался короткий, подавленный вздох. Дмитрий оторвался от телефона, его брови поползли вверх. Алиса замерла с открытым ртом.

Арсений Петрович Строганов остолбенел. Бокал в его руке дрогнул, и по стеклу побежала дрожь. Он смотрел на сгорбленную спину женщины в застиранном платье, из-под пальцев которой рождалась буря. Буря, которую он не мог купить. Буря, которая сейчас смела тихую, удобную реальность его столовой.

А когда разразились первые взрывные, роковые аккорды кульминации, лицо его стало пепельно-серым. Он понял. Он понял всё. Это была не шутка. Это была катастрофа.

Последний мощный, трагический аккорд Рахманинова прозвучал, как удар грома, и растворился в гробовой тишине. Анна убрала руки с клавиш и положила их на колени. Она не оборачивалась. Она смотрела в тёмное, отражающее зеркало полированного дерева перед собой, где теперь виделись лишь размытые силуэты.

Тишина в столовой была иной. Не насмешливой, не ожидающей. Она была тяжёлой, густой, взрывоопасной. Её первой нарушила Алиса. Её тонкий, визгливый смешок прозвучал фальшиво и неуверенно.

— Это… это что, шутка? Она где-то спрятала плеер?

Но её голос утонул, не встретив поддержки. Дмитрий медленно встал. Его скучное, высокомерное выражение лица сменилось тупым изумлением.

— Что это было? — пробормотал он, глядя на спину Анны, как на внезапно заговорившую картину.

Карина была бледна. Её острые ногти впились в обивку стула. Её мозг, отточенный годами светского маневрирования и защиты статуса, работал быстрее всех. Она видела не музыку. Она видела угрозу. Прямую, немыслимую угрозу их миру. Её взгляд, холодный и цепкий, перебежал с Анны на лицо мужа.

Арсений Петрович стоял неподвижно. Бокал, из которого он так размашисто пил, теперь беспомощно висел в его опущенной руке. Краснота с его лица схлынула, оставив землистый, болезненный оттенок. В глазах, всегда таких уверенных, читался первобытный, животный ужаст. Ужас человека, который только что наступил на мину, замаскированную под ухабик на дороге. Он смотрел не на Анну. Он смотрел сквозь неё. Его ум лихорадочно пытался переписать только что произошедшее, найти лазейку, отговорку, но мощь услышанного начисто сметала все его привычные инструменты — деньги, власть, насмешку.

Он прочистил горло. Звук вышел хриплым, слабым.

— Это… Где ты научилась?..

Анна медленно повернулась на табурете. Её лицо было спокойным, почти отрешённым. Но в глазах, впервые поднятых и прямо встретивших его взгляд, горел холодный, стальной огонь. Огонь, который десятилетиями тлел под пеплом унижений.

— Я не научилась, Арсений Петрович, — сказала она тихо, но так чётко, что каждое слово было слышно. — Я когда-то это знала. Очень давно.

— Что значит «знала»? — сорвался на крик Дмитрий, швырнув салфетку на стол. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, и это злило его больше всего. — Ты кто такая, в конце концов? Шпионка что ли? Подослана к нам?

— Перестань, Дима, — резко обрезала его Карина. Её голос был как лезвие. Она уже взяла себя в руки. Угроза была идентифицирована, теперь её надо было нейтрализовать. — Не позорься. Всё понятно. — Она перевела ледяной взгляд на Анну. — Анна Ивановна. Вы нас, выходит, всё эти годы дурачили? Скрывали свой… талант. С какой целью, интересно?

Анна не ответила. Она встала. Её движение было удивительно плавным и гордым, совсем не таким, как её обычная, сгорбленная походка служанки.

— Цель была — работать, Карина Леонидовна, — сказала она. — Вы же сами знаете. Хорошую кухарку найти трудно.

Эта фраза, сказанная её же интонацией, но с едва уловимым, ядовитым оттенком, заставила Карину задрожать от бешенства.

И тут вмешался Арсений Петрович. Ужаст в его глазах начал медленно переплавляться в ярость. Ярость загнанного в угол хищника, над которым посмели посмеяться.

— Всё! — гаркнул он, ударив ладонью по столу так, что задребезжала посуда. — Всё, конец этому цирку! Понятная шутка, да? Очень смешно. — Он заговорил быстро, обращаясь уже не к Анне, а к своей семье, как бы навязывая им новую версию реальности. — Анечка, я признаю, ты меня удивила. Где-то на курсах при ДК научилась паре пьес, браво. Эффектно. Мы посмеялись. Представление окончено.

Он выдохнул, пытаясь вернуть себе привычную роль барина, милостиво прекращающего забаву. Но в его голосе была фальшь.

Анна не двигалась.

— Арсений Петрович, — повторила она с той же леденящей чёткостью. — Ваше слово. Вы сказали при свидетелях. «Сыграй что-нибудь настоящее… подарю тебе ресторан «Империя». Все свидетели. Моё слово — закон». Это были ваши слова.

— Я ШУТИЛ! — взревел он. Его лицо снова побагровело, но теперь от злобы и паники. — Ты что, идиотка? Ты что, всерьёз подумала, что я отдам тебе ресторан за две минуты треньканья? Ты с ума сошла!

— Арсений Петрович шутил, конечно, — вступила Карина, её голос стал сладким, но яд капал с каждого слова. — Ты же умная женщина, Анна Ивановна. Ты должна понимать разницу между шуткой за столом и серьёзным обещанием. Это же просто нелепо. Миллионный бизнес… тебе. Ты же сама должна понимать, как это смешно.

— В суде это может быть не так смешно, — тихо сказала Анна.

В зале снова повисла тишина, но теперь иного качества — напряжённая, звенящая.

— Что? — не понял Арсений.

— В суде, — повторила Анна, глядя прямо на него. — Устное предложение, сделанное публично при свидетелях и принятое другой стороной путём совершения конкретного действия — игры на рояле, — может рассматриваться как оферта и акцепт. Гражданский кодекс, статья четыреста тридцать четыре. Шутка или нет — будет решать судья, оценивая обстоятельства и показания свидетелей.

Она произнесла это ровно, без заиканий, как будто читала по учебнику. Эффект был ошеломляющим. Дмитрий откровенно уставился на неё, как на пришельца. Карина замерла с полуоткрытым ртом. Арсений Петрович глядел на неё, и в его глазах, наконец, промелькнуло не только бешенство, но и щемящее, холодное понимание. Это не была простушка. Это была мина замедленного действия, и он сам, своим бахвальством, привёл её в действие.

— Ты… ты угрожаешь мне? — прошипел он. — Ты, жалкая кухарка, смеешь мне угрожать судом? У меня адвокатов больше, чем у тебя смен нижнего белья! Они тебя в клочья разорвут! Ты никто! НИКТО! Понимаешь?

В этот момент с края стола раздался новый голос. Спокойный, чуть насмешливый, и оттого прозвучавший громче любого крика.

— Батенька.

Все обернулись. Младший сын, Кирилл, которого все почти забыли, оторвался от спинки стула. Он не смеялся и не злился. Он смотрел на отца с каким-то странным, почти научным интересом. В его руке он вертел свой смартфон.

— Что? — рявкнул на него Арсений.

— Я, кажется, случайно всё записал, — мягко сказал Кирилл. — Начинал как смешной домашний концерт, а получилось… ну, очень показательно. И твой весёлый тост, батенька, и игру, и последующий… диалог. Всё чётко, звук хороший.

Он посмотрел не на отца, а на Анну. Его взгляд был оценивающим, лишённым прежней напускной лени.

— Вы играли не «что-нибудь», — сказал он ей. — Вы играли Рахманинова. Прелюдию до-диез минор, орус три, номер два. И сыграли её… не как выпускник музучилища. Вы играли её как человек, который когда-то всерьёз готовился к сцене. Где-то на уровне консерватории. Я учился семь лет, я понимаю.

Он перевёл взгляд на побелевшее лицо отца.

— Так что, если коротко: ты только что публично пообещал отдать ресторан «Империя» профессиональной пианистке, скрывавшейся у нас в кухарках. И есть запись. И свидетели. — Он сделал небольшую паузу, наслаждаясь эффектом. — Поздравляю, папа. Ты попал. И, кажется, конкретно.

Тишина после слов Кирилла была оглушительной. Она висела в воздухе, как запах озона после удара молнии. Арсений Петрович медленно, будто скрипучий механизм, повернул голову к младшему сыну. В его глазах ярость боролась с непониманием.

— Ты… что сказал? — голос Строганова был хриплым, лишённым привычной мощи. Он не верил своим ушам. Измена пришла оттуда, откуда он её не ждал — из-за своего же стола.

— Я сказал, что ты попал, — повторил Кирилл, не опуская телефона. Его лицо, обычно выражающее лишь скуку или насмешку, было теперь сосредоточенным, даже жёстким. — Всё записано. Чётко. «Подарю ресторан». Игра. Твоё последующее… как бы это назвать… отступление от сказанного. Это же готовая доказательная база. Не думаю, что суд сочтёт обещание подарить ресторан шуткой, когда даритель — миллиардер, а одаряемый — его наёмная работница. Сильный дисбаланс положений, знаешь ли. Любой юрист тебе это скажет.

— Ты супротив отца? — прошипела Карина, вскакивая. Её глаза метали молнии. — Ты с этой… с этой горничной заодно? Да как ты смеешь!

— Я не заодно, мама, — холодно парировал Кирилл. — Я просто констатирую факты. Я — свидетель. И у меня, в отличие от вас всех, не эмоции, а цифровая запись. Объективное доказательство.

Анна всё ещё стояла у рояля. Её спина была прямой, но внутри всё дрожало. Признание Кирилла в её профессиональном уровне, это точное название пьесы — отзвуком ударило по какой-то давно замурованной двери в её памяти. Больно. Она сделала шаг вперёд, её тень упала на стол.

— Мне не нужен скандал, — сказала она, и её голос впервые за вечер дрогнул, выдавая напряжение. — И не нужен суд. Мне нужно ваше слово, Арсений Петрович. То, которое «закон». Вы его публично дали. Или слово миллиардера ничего не стоит?

— Молчать! — взревел Арсений Петрович, окончательно выходя из ступора. Он ударил кулаком по столу с такой силой, что подскочила и упала на пол хрустальная рюмка, разбившись с тонким звоном. — Я здесь хозяин! Я решаю, что стоит, а что нет! Ты ничего не получишь! Ничего! Ты вообще завтра же будешь выгнана отсюда без права рекомендации! Попробуй потом куда-нибудь устроиться! Я тебя похороню в этом городе!

Его дыхание стало тяжёлым, свистящим. Он был похож на раненого быка.

— А ты, — он ткнул пальцем в сторону Кирилла, — немедленно удали эту запись. Немедленно! Или ты у меня тоже…

— Или я что, батенька? — Кирилл приподнял бровь. — Тоже буду выгнан? Лишён наследства? Да сделай одолжение. Мне надоело быть частью этого воскового музея. Надоело делать вид, что мне интересны твои вертолёты и острова. Надоело смотреть, как ты ломаешь людей, как эта женщина, и думаешь, что всё можно купить или растоптать.

Он посмотрел на Анну.

— Кто вы на самом деле? — спросил он прямо, без злобы, с искренним любопытством. — Такое не забывается. И не играется по учебнику «для самоучек».

Анна закрыла глаза на секунду. Ей не хотелось открывать эту дверь. Не здесь, не перед ними. Но молчание теперь было уже невозможно. Оно стало формой капитуляции.

— Моя девичья фамилия — Зарецкая, — тихо сказала она. — Анна Зарецкая.

Имя, отзвучавшее двадцать пять лет назад, не означало ничего для Алисы и Дмитрия. Они переглянулись в непонимании. Но Арсений Петрович вдруг замер. Его взгляд стал остекленевшим, уходящим вглубь себя. Карина, увидев его реакцию, нахмурилась.

— Зарецкая… — пробормотал Строганов, и в его голосе прозвучала нота не то страха, не то изумления. — Николай Зарецкий… твой отец?

— Да, — кивнула Анна. В её горле стоял ком. — Николай Зарецкий был моим отцом. А я была той самой девочкой-вундеркиндом, о которой однажды писали в газетах. Потом мы исчезли. Нас сломали. Его довели до инфаркта ложными долгами и угрозами, когда его небольшая, но успешная сеть кафе «У Николая» вдруг стала… как вам сказать… помехой для более крупного игрока, желавшего захватить лучшие точки в центре.

Она посмотрела прямо в глаза Арсению Петровичу. В его глазах она уже видела понимание. Полное, безжалостное понимание.

— Этот игрок был вы, Арсений Петрович. Вы разорили моего отца. Вы отжали его бизнес через подставных лиц и давление. Одно из тех кафе позже стало основой вашего первого ресторана средней руки. А потом выросли в «Империю». Вы сломали его жизнь. Он умер в нищете и отчаянии. А я… я перестала играть. Навсегда. Музыка умерла вместе с ним. Мне нужно было выживать. Работать. И когда через несколько лет я, под другим именем, устроилась сюда… это была не месть. Это была… я сама не знаю. Желание увидеть изнанку вашего благополучия? Или просто отчаяние, потому что других мест, где платили бы столько, у меня не было.

Она выдохнула. Признание, вырвавшееся наружу, будто сняло с её плеч гирю, но нанесло свежую рану.

— И все эти годы ты молчала? — спросил Кирилл, впечатлённый. — Зная, кто он? Зная, что он сделал?

— Я пыталась забыть. Работа помогает забыть. До сегодняшнего дня.

— Вот видите! — внезапно заверещала Алиса, ухватившись за новую нить. — Это же месть! Это спланированная акция! Она всё подстроила! Она специально спровоцировала папу на это обещание!

— Да, — быстро подхватила Карина, её ум уже строил новую линию защиты. — Это шантаж! Вымогательство на почве старой, мнимой обиды! Арсений, ты же видишь! Она мстит тебе! Она хочет разрушить нашу семью, отобрать бизнес! Мы должны заявить в полицию!

Арсений Петрович не слушал их. Он смотрел на Анну, и в его взгляде бушевала буря. Стыд? Страх? Злоба? Всё смешалось. Прошлое, которое он давно похоронил в глубине памяти, встало перед ним в образе этой немолодой женщины в платье служанки.

— Выходит… выходит, ты пришла сюда за своим? — с трудом выдавил он.

— Нет, — покачала головой Анна. — Я пришла сюда, чтобы работать. Вы сами всё начали сегодня. Вы сами бросили этот вызов. Вы сами дали слово. Я просто… перестала прятаться. И теперь я намерена это слово забрать. Законно. — Она обвела взглядом всех. — У меня есть свидетель — Кирилл Арсеньевич с записью. Будут и другие. Горничная Маша и шофёр Пётр тоже были в дверях и всё слышали. Я уже поговорила с ними. Они готовы дать показания.

Это была ложь. Она не говорила ни с кем. Но блеф был необходим. Она видела, как дрогнули лица Карины и Арсения. Слуги, эти невидимые люди, вдруг стали угрозой.

— Ты… ты смеешь… — начала Карина, но Арсений Петрович грубо махнул на неё рукой, заставляя замолчать.

Он тяжело опустился на стул. Внезапно он выглядел постаревшим. Борьба внутри него была видна невооружённым взглядом. С одной стороны — животный ужас потерять часть империи, признать поражение. С другой — холодный расчёт: публичный скандал, суд, разборки с прошлым, которое может всплыть с новыми, куда более грязными подробностями. Репутация. Для него это было иногда важнее денег.

— Хорошо, — хрипло сказал он. — Хорошо, Зарецкая. Ты хочешь играть по-крупному? Давай играть. — Он поднял на неё взгляд, и в его глазах снова зажёгся знакомый, хищный огонёк. Но теперь это был огонёк не барина, а дельца, готового к драке. — Суда не будет. Никаких публичных разбирательств. Мы решим это здесь и сейчас. Как мужчины. Вернее, как… деловые люди.

— Я слушаю, — сказала Анна, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Ты получишь свой ресторан, — выговорил он с трудом. — Но не «Империю». Это мой флагман. Ты получишь другой. «Уют». Тот самый, на улице Горького. Тот, что был… — он запнулся, — одним из первых.

Анна знала этот ресторан. Небольшое, не слишком прибыльное, даже немного убыточное заведение. Тот самый, в переделанном здании, где когда-то было первое кафе её отца.

— Я хочу «Империю», — твёрдо сказала она. — Вы обещали именно её.

— И не получишь! — сорвался он. — «Уют» — и это моё последнее предложение. Берёшь его прямо сейчас, со всем долгами и обязательствами, и мы расстаёмся. Никаких судов. Никаких разговоров о прошлом. Или… — он зловеще понизил голос, — или ты завтра же проснёшься фигурантом уголовного дела о краже семейных ценностей. И поверь, доказательства найдутся. И свидетели тоже. И твои друзья-прислуги ничем тебе не помогут. Выбирай.

Он поставил её перед выбором: горький, но реальный куш — или война на уничтожение, где у неё было лишь одно хлипкое свидетельство, а у него — вся машина власти и денег.

Анна стояла, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Она смотрела на этого человека, который сломал её отца и теперь пытался сломать её. Она посмотрела на Кирилла. Тот молча смотрел на отца, и в его глазах читалось предостережение: «Он не блефует».

Комната застыла в ожидании её решения. От него зависело всё. Война или мир на унизительных условиях.

— Хорошо, — наконец сказала Анна, и её голос прозвучал устало. — Я согласна на «Уют».

На лицах Карины и детей появилось выражение злорадного облегчения. Они победили. Откупились шельмой.

— Но, — продолжила Анна, и в её тоне снова зазвучала сталь, — с двумя условиями.

— Какими ещё условиями? — взорвался Арсений.

— Первое: мы подписываем полноценный договор купли-продажи. Не дарения. Купли-продажи за символическую сумму в одну тысячу рублей. Чтобы всё было чисто с точки зрения налогов и чтобы вы потом не оспорили сделку, назвав её «дарением под давлением». В договоре будет указано, что это окончательный расчёт по всем претензиям, прошлым и настоящим.

Арсений с удивлением смотрел на неё. Он не ожидал такой юридической подкованности.

— И второе?

— Второе, — Анна глубоко вдохнула. — Вы даёте мне письменную рекомендацию. Как лучшему своему сотруднику за двадцать лет службы. На фирменном бланке. С вашей подписью и печатью.

Карина фыркнула. Дмитрий засмеялся.

— Зачем тебе это? Ты же теперь владелица, пусть и дырявого ресторанчика! — сказала Алиса.

Анна не ответила. Она смотрела на Арсения. Он смотрел на неё и вдруг… понял. Эта рекомендация была не для работы. Это был трофей. Официальное, письменное признание её ценности от человека, который всегда считал её ничтожеством. Это был её моральный реванш. Её маленькая, но важная победа в этой большой, грязной войне.

Он медленно кивнул. Зубы были стиснуты.

— Ладно. Будет тебе и договор, и бумажка. Завтра мой юрист всё оформит. А сейчас… — он махнул рукой, — убирайся с моих глаз. Вон. В свой новый «Уют».

Анна не стала ничего больше говорить. Она кивнула Кириллу, который всё ещё держал телефон, и вышла из столовой. Её шаги по паркету были твёрдыми. За спиной она слышала взрыв голосов: визг Карины, гневный рёв Арсения, вопли Алисы. Дверь за её спиной закрылась, приглушив шум.

Она остановилась в пустом, тёмном холле, прислонилась лбом к прохладной стене. Всё тело дрожало от перенапряжения. Она сделала это. Она выстояла. Она получила хоть что-то.

Но она знала, что это не конец. Это только первая нота долгой, трудной и очень опасной войны. А у неё не было ни войска, ни оружия. Только старый, убыточный ресторан и хрупкая бумажка с подписью врага.

И бесконечная, давящая тишина внутри, где когда-то звучала музыка.

Утро пришло серое и промозглое, точно вылизанное кошкой. Анна проснулась в своей каморке под крышей не от будильника, а от привычного, въевшегося в кости напряжения — в пять тридцать, за час до того, как нужно было начинать топить печь для круассанов семейства. Она уже сделала пол-оборота с кровати, прежде чем сознание нагнало реальность.

Тишина.

Не та, благодушная, спящая тишина богатого дома, а другая — звенящая, пустая. Она больше не должна была никому ничего готовить.

Её чемодан, старый, потёртый саквояж, стоял у двери уже упакованный. В нём лежало немного одежды, паспорт на имя Анны Ивановны Беловой (девичья фамилия матери, которую она взяла после смерти отца) и потёртая папка с бумагами отца — последнее, что от него осталось. И ещё — рекомендательное письмо, которое ей всучил на пороге вчера вечером личный секретарь Арсения Петровича, Игорь Львович. Бумага на плотном бланге с водяными знаками. Подпись. Печать. Фраза «выражаем глубочайшую признательность за многолетний безупречный труд и высочайший профессионализм» резала глаза своей лицемерной пафосностью. Но это было её оружие. Пока единственное.

Она встала, умылась ледяной водой из крана в углу — горячая в её комнату никогда не доходила — и надела своё лучшее платье, тёмно-синее, шерстяное, без единой фасонины. Оно висело на ней мешком, но хоть не пахло кухней.

Она вышла из своей комнаты в последний раз, не оглядываясь. Внизу, в холле, её поджидал тот самый Игорь Львович, худощавый мужчина в безупречных очках и таком же безупречно-равнодушном выражении лица.

— Анна Ивановна. Пунктуальность — хорошее качество. Поедем. Барин распорядился закрыть вопрос до обеда.

В машине, дорогом, тёмном седане с глухими стёклами, пахло кожей и деньгами. Анна молча смотрела в окно на мелькающие особняки спального района. Игорь Львович что-то бормотал в телефон, употребляя слова «акт приёма-передачи», «чистые активы» и «кадастровый номер».

Ресторан «Уют» на улице Горького оказался не просто убыточным. Он был похож на старую, некогда нарядную, а теперь безнадёжно потрёпанную шкатулку. Двухэтажное здание старой постройки с облупившейся лепниной, помутневшими витринами и вывеской, где половина букв в слове «Уют» не горела. Район был некогда престижным, но сейчас выглядел постаревшим и слегка обтрепанным, как и само заведение.

Внутри пахло пылью, старым жиром и отчаянием. Полумрак. Стулья, заботливо поставленные на столы ещё вчера вечером, кривились на трёх ножках. На барной стойке — тонкий слой пыли. Навстречу им, из-за стойки, поднялся мужчина лет пятидесяти, в мятом белом кителе шефа. Его лицо, обветренное и усталое, выражало тупую покорность судьбе.

— Я управляющий, Вершинин, — пробурчал он, не глядя в глаза. — Вас ждал.

— Где коллектив? — спросила Анна, и её голос прозвучал громче, чем она ожидала, в пустом зале.

— Какой коллектив? — Вершинин мотнул головой в сторону кухни. — Повар-универсал Светлана, она же посудомойка. Барменша Ирина, она же официантка в вечернюю смену, если гости есть. Я. И уборщица тётя Таня три раза в неделю. Остальных месяц назад сократили. Зарплату за последние два месяца не видели. Ждём закрытия.

Анна почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Она ожидала худшего, но не настолько. Это был не ресторан. Это был склеп.

Игорь Львович равнодушно положил на барную стойку папку.

— Вот договор купли-продажи. Цена — одна тысяча рублей, как и договорились. Все долги предприятия, налоговые обязательства, задолженность по зарплате и арендные платежи переходят к новому владельцу — то есть к вам, с момента подписания. Вот акт инвентаризации. Вот акт приёма-передачи. Подписывайте здесь, здесь и здесь.

Он протянул ей дорогую перьевую ручку. Анна взяла её. Листы пестрели мелким, нечитаемым шрифтом. Юридическими казусами. Она понимала, что подписывает кабальный документ. Что её надули, подсунув не «ресторан», а долговую яму с четырьмя стенами. Но отступать было некуда.

— Я хочу прочитать, — сказала она.

— Читайте, — пожал плечами Игорь Львович. — У вас есть пятнадцать минут. Затем у меня приём у нотариуса.

Анна попыталась вникнуть в текст. Строчки расплывались перед глазами. Долги, проценты, штрафы… Она была кухаркой, а не юристом. Она чувствовала на себе взгляд Вершинина — взгляд обречённого человека, которому всё равно. Взгляд хищника Игоря Львовича. И где-то на периферии сознания — лицо отца, такого же беспомощного перед бумажной волокитой, которая его убила.

— Подписывайте, Анна Ивановна, — мягко, но настойчиво повторил юрист. — Или я доложу Арсению Петровичу, что вы от сделки отказались. И тогда все договорённости аннулируются. Включая рекомендацию.

Это был ультиматум.

Анна сжала ручку так, что пальцы побелели. Она подписала. Первый лист. Второй. Третий. Её подпись, корявая и неуверенная, выглядела жалкой каракулькой рядом с мощной росчерк-печатью юридического отдела холдинга «Строганов Групп».

Игорь Львович моментально собрал копии, одну оставил ей.

— Поздравляю с приобретением. Все вопросы по текущей деятельности — к господину Вершинину. Он остаётся на своей позиции по ваше усмотрение. Арсений Петрович просил передать: удачи. Вы её очень ждёте.

Он развернулся и вышел, щёлкнув дверью. Тишина в зале снова сгустилась, теперь налитая новым смыслом — это была её тишина. Тишина её разорения.

Вершинин тяжело вздохнул.

— Ну, что прикажете делать, хозяйка? Открываться? Или сразу замок на дверь вешать?

Анна обвела взглядом это печальное царство. Её царство.

— Сколько нужно, чтобы выплатить долги по зарплате вам и персоналу?

Вершинин удивился, впервые по-настоящему взглянув на неё.

— Ну… за два месяца… на всех, с учётом налогов… тысяч двести, не меньше. А ещё аренда за квартал висит — это ещё триста. И за продукты поставщикам — около ста пятидесяти. Итого… — он беспомощно развёл руками.

— Итого — мы банкроты, даже не начав, — закончила за него Анна. У неё в кармане лежало тридцать тысяч собственных сбережений, копленных годами. Пыль.

— А что там с… с меню? С клиентами?

— Клиенты? — Вершинин горько усмехнулся. — Да какие клиенты! Завсегдатаи — три старика, которые приходят на бизнес-ланч, потому что он тут был самый дешёвый в районе. И то его отменили месяц назад. Готовили по накатанной: борщ, котлета с картошкой, салат оливье. Всё как везде, только хуже. А по вечерам — пусто. Даже молодёжь в соседний паб не к нам идёт.

Анна подошла к барной стойке, провела пальцем по пыли. Она смотрела на это всё, и вдруг в глубине души, под слоем паники и отчаяния, шевельнулось что-то знакомое. Острый, холодный, почти забытый расчет. Точно такой же, как когда она в десять лет разбирала сложнейшую партитуру Баха. Нужно было разобрать проблему на части. На ноты.

— Светлана на кухне? Пойдёмте, — сказала она, и её тон заставил Вершинина встрепенуться.

На кухне царил тот же беспорядок. Женщина лет сорока, Светлана, сидела на табуретке и курила в форточку. Увидев Анну, она лениво, без интереса кивнула.

— Вот она, новая хозяйка.

— Покажите мне холодильники, — попросила Анна.

Холодильники были почти пусты. Пачка масла, ящик пожухлого лука, несколько морковок, полушёлый кусок говядины, пакет с макаронами. Старый, липкий от жира инвентарь. Анна открыла духовой шкаф, потом большую плиту. Всё старое, но, кажется, рабочее. Она подошла к плите, щёлкнула конфорками, потом открыла кран над огромной мойкой. Вода пошла ржавая, потом чистая.

Она молча осмотрела всё, как генерал осматривает поле предстоящей битвы. Потом повернулась к ним обоим.

— Светлана, Валерий… как по отчеству?

— Валерий Степанович, — машинально отозвался управляющий.

— Валерий Степанович. Вот что. Я не знаю, что здесь было. Но с сегодняшнего дня здесь будет другое. У нас нет денег на новые продукты, на рекламу, на ремонт. У нас есть этот зал, эта кухня и мы трое. И долги. Но мы открываемся сегодня же. Вечером.

— Чем открываться-то? — скептически хмыкнула Светлана. — Макароны по-флотски?

— Нет, — сказала Анна. Она подошла к пакету с луком и морковью, взяла в руки старый, затупленный нож. Лезвие лязгнуло о разделочную доску с таким привычным, родным звуком, что она на мгновение закрыла глаза. Это был её язык. Язык, на котором она говорила двадцать лет.

— Валерий Степанович, сходите в соседний овощной ларёк. В долг. Возьмите у хозяина, скажите, что от нового владельца «Уюта». Нужен картофель, лук, морковь, свекла, капуста белокочанная, томатная паста, чеснок, самый дешёлый кусок свинины на кости и куриные потроха — сердечки, желудочки. И специи: лавровый лист, перец горошком. Самый необходимый минимум. Я напишу список и сумму.

— Они не дадут в долг, — безнадёжно сказал Вершинин. — Мы уже всем должны.

— Скажите, что Анна Зарецкая просит. По-старинному. Скажите, что я — дочь Николая Зарецкого, который когда-то держал здесь «Чашу». Возможно, кто-то ещё помнит.

Имя, произнесённое вслух, заставило Вершинина вздрогнуть. Он пристально посмотрел на неё.

— Зарецкий… Так вы… так это ваше…

— Да. Моё. Теперь — моё окончательно. Идите.

Её тон не допускал возражений. Вершинин, пошатываясь, поплёлся к выходу.

— А мне что делать? — спросила Светлана, тушив окурок о подошву тапочка.

— Вы, Светлана, моете эту кухню. С потолка до пола. Пока она не будет блестеть. Потом моете весь этот инвентарь. И находите хотя бы две кастрюли, в которых можно варить суп. Я пока займусь… составлением меню.

Она подошла к грязному окну, за которым копошился серый город. У неё не было денег. Не было клиентов. Не было почти ничего. Но у неё были её руки, её знание, её память и титаническое, выстраданное упрямство. И было имя отца, которое она впервые за двадцать лет произнесла вслух не как призрак прошлого, а как знамя.

Она достала из кармана рекомендательное письмо Строганова, развернула его. Чистый, плотный лист. С обратной стороны — пусто.

Она нашла на столе грязный карандаш и на чистой стороне бланка, под блестящей печатью «Строганов Групп», начала писать. Крупно, разборчиво.

«Меню на сегодня.

1. Суп-пюре из куриных потрохов с гренками. Цена: 90 руб.

2. Тушёная свинина с капустой и картофелем. Цена: 180 руб.

3. Морковный пирог (по мере наличия ингредиентов). Цена: 60 руб.

Чай/кофе — в подарок к любому блюду».

Это был её выстрел. Первый, почти беззвучный. Выстрел в войне, которую она только что официально объявила. Не Строганову. Миру, который хотел её сломать.

Воздух на кухне «Уюта» сменился. Он всё ещё пах старым жиром и ржавчиной, но теперь к этому миксу добавились новые, острые ноты: жжёного лука, тёртой моркови, кипящего бульона и свежего чеснока. Звуки тоже стали иными — не тишина запустения, а чёткие, почти военные: стук ножа по доске, шипение на сковороде, металлический лязг открываемых крышек.

Анна работала молча, с предельной концентрацией. Пока Светлана с ожесточением скребла плиту и стены, Анна превращала жалкую кучку дешёвых продуктов в основу для меню. Её руки двигались быстро, точно, без единого лишнего движения. Она не была шеф-поваром в ресторане. Она была практиком, выживальщиком, алхимиком, способным из ничего создать вкус.

Куриные потрошки, тщательно промытые, зашли в большую кастрюлю с холодной водой. Анна ловким ударом об стол раздавила ножом луковицу в кожуре, бросила её туда же, вместе с морковкой, обрезанной по краям, и корнем петрушки, найденным на дне ящика. Щепотка соли, два горошины перца. Огонь под кастрюлей был ровным, несильным. Бульон должен был томиться, а не кипеть, чтобы остаться прозрачным.

— Светлана, — не оборачиваясь, сказала Анна. — Нашлись сухари или хлеб?

— Хлеб чёрствый есть, — отозвалась та. — Полбуханки.

— Нарежь кубиками, с сантиметр. Обжарь на сухой сковороде до золотистого цвета. Если найдёшь хоть каплю масла — сбрызни. Если нет — и так сойдёт.

Пока бульон варился, она занялась свининой. Кусок на кости был жилистый, не самый лучший. Анна обмыла его, обсушила тряпкой и быстро обжарила со всех сторон на раскалённой сковороде до плотной корочки. Отложила мясо в сторону. В оставшемся жиру пассеровала лук, затем морковь. Запах стал глубоким, карамельным. Всё это перекочевало в большую кастрюлю, следом отправилось мясо, сверху — нашинкованная белокочанная капуста, поверх — очищенный и крупно нарезанный картофель. Залила всё водой так, чтобы только покрыть, посолила, добавила лавровый лист и перец горошком. Крышка захлопнулась. Теперь нужно время и слабый огонь.

— Валерий Степанович, — позвала Анна управляющего, который робко стоял в дверях, наблюдая за этой непривычной активностью. — Как дела с продуктами?

— Взяли… в долг, — он произнёс это с изумлением. — Старик в ларьке, Иван, помнит вашего отца. Сказал, что Николай Фёдорович никогда не задерживал оплату. Даже дал масла сливочного кусочек и десяток яиц «в долгосрочку». Вот счёт.

Он протянул бумажку. Сумма была мизерной, но для Анны — огромной. Она кивнула.

— Спасибо. Теперь ваша задача. Вывесите это меню на улице, на самое видное место. И откройте двери. Сейчас три часа дня. К пяти должны быть готовы к приёму гостей.

— Каких гостей? — горько усмехнулся Вершинин, беря в руки бланк с меню. — Анна Ивановна, тут ни души…

— Откройте двери, — повторила она спокойно, вытирая руки о тряпку. — И поставьте у входа вот эту табличку. — Она взяла другой обрывок бумаги и маркером, который Валерий Степанович принёс вместе с продуктами, крупно написала: «С сегодняшнего дня — новое меню. Домашняя еда. Цены без накруток».

Вершинин, покачивая головой, отправился выполнять поручения.

К пяти часам в зале пахло уже иначе. Аромат тушёного мяса с овощами пробивался даже сквозь закрытую дверь на кухню. Бульон был процежен, потрошки мелко нарезаны, часть бульона вместе с ними превратилась блендером в нежное, бархатистое пюре. Гренки из чёрствого хлеба, подрумяненные до хруста, лежали горкой на тарелке.

Светлана, к собственному удивлению, вымыла не только кухню, но и часть зала, протёрла столики. Анна сварила крепкий, ароматный кофе в старой турке и заварила чай в большом фарфоровом чайнике с отбитой ручкой — нашлась такая реликвия на верхней полке.

В зале было пусто. Тикали только большие круглые часы над барной стойкой. Первые пятнадцать минут прошли в напряжённом молчании. Потом в дверь позвонил колокольчик.

Вошел пожилой мужчина в поношенном, но чистом пальто. Он огляделся с недоумением.

— Открыто? А бизнес-ланч есть?

— Бизнес-ланча нет, дядя Миша, — отозвался Вершинин из-за стойки. — Но есть новое меню. Хозяйка готовит.

— Какая ещё хозяйка? — старик нахмурился, но подошёл к стойке, посмотрел на бланк. — Суп-пюре… девяносто рублей? Да вы что? Смеётесь? Тарелка борща в столовой стоит полтораста!

— Попробуйте, — вдруг сказала Анна, появившись в дверях кухни. На ней был чистый фартук, волосы убраны под сеточку. — Если не понравится — заплатите сколько сочтёте нужным. Чай в подарок в любом случае.

Старик, дядя Миша, скептически хмыкнул, но к нему уже подступал аромат из кухни. Он махнул рукой.

— Ладно, давайте ваш суп-пюре. И чаю, действительно.

Через десять минут он сидел за столиком у окна и неторопливо, с серьёзным видом дегустатора, ел суп. Анна, наблюдая из-за приоткрытой двери кухни, видела, как его нахмуренные брови сначала недоверчиво поползли вверх, а потом расслабились. Он доел суп, обмакивая гренки, и допил чай. Подошёл к стойке, достал из кошелька сторублёвую купюру.

— Сдачи не надо. За суп. — Он посмотрел на Анну. — А вы… новая? Не Строгановы тут уже?

— Новая, — кивнула Анна. — Анна.

— Хороший суп, Анна. По-домашнему. Без этой… ресторанной вычурности. Завтра приду, может, на тушёное свиное посмотрю.

И он вышел. Первая выручка. Сто рублей. Это была не победа. Это была первая песчинка, упавшая на пустые весы.

Вторым гостем стала молодая женщина с ребёнком лет четырёх. Она зашла, сомневаясь, выглядела уставшей.

— У вас… быстро и недорого? Ребёнка нужно покормить.

— Быстро, — заверила Анна. — Суп-пюре куриный, нежный. Ребёнку понравится.

Она не только принесла суп ребёнку, но и поставила перед матерью большую чашку чая без дополнительной платы. Женщина была так тронута, что купила ещё и порцию тушёной свинины с собой. Выручка пополнилась ещё на двести семьдесят рублей.

К семи вечера в зале сидело уже пять человек. Двое из постоянных старичков, рискнувших попробовать «новшество», женщина с ребёнком и ещё пара, привлечённая табличкой на улице. Гул разговоров, тихий, сдержанный, но всё-таки гул, впервые за много месяцев наполнил зал. Звенели ложки, стучали тарелки.

Анна не выходила из кухни. Она готовила, контролировала, успевала показать Светлане, как правильно снимать пену с бульона и как пассеровать лук, чтобы он не подгорел. Она была мотором, сердцем этого вдруг ожившего механизма.

Когда последние гости ушли, а Вершинин закрыл дверь и повернул ключ, наступила новая тишина. Усталая, но довольная. Светлана мыла последние тарелки, издавая время от времени удивлённые вздохи — она не думала, что «это сработает».

Валерий Степанович пересчитывал выручку за барной стойкой. Мелкие купюры, горсть монет.

— Тысяча двести сорок рублей, — объявил он, и в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее надежду. — Чистыми. За один вечер. У нас уже месяц таких сумм за три дня не было.

Анна вытерла лоб. Тысяча двести рублей. Это даже на зарплату за день не тянуло. Но это были деньги. Первые её деньги, заработанные здесь, в её месте.

— Завтра нужно купить ещё продуктов, — сказала она. — Отложим на это пятьсот. Остальное… мы пока просто положим в эту же кассу. Нам нужен запас.

Вдруг в дверь снова позвонил колокольчик. Все вздрогнули. Дверь была заперта. Вершинин нахмурился, подошёл.

— Закрыто уже!

— Это я, откройте, — прозвучал снаружи знакомый голос.

Анна узнала его раньше других. Кирилл.

Вершинин, бросив на Анну вопросительный взгляд, отпер дверь. Кирилл Строганов вошёл внутрь, огляделся. Он был в простой тёмной куртке, без намёка на привычный лоск. В руках — небольшой бумажный пакет.

— Уютненько, — произнёс он без тени насмешки, скорее с интересом. — Пахнет… эконом-классом, но с душой.

— Что тебе нужно? — спросила Анна, снимая фартук. Она не была рада этому визиту. Слишком свежи были раны.

— Навестить новоиспечённую владелицу заведения общепита. Принести дани. — Он поставил пакет на барную стойку. — Не волнуйся, не бомба. Бутылка неплохого бургундского. Не для продажи. Для тебя. Чтобы отметить… ну, начало.

— Я не пью, — сухо сказала Анна.

— Тогда выпьешь за победу. Позже, — парировал Кирилл. Он прислонился к стойке, изучая Анну. — Ну что? Как ощущения? Первый день на развалинах империи.

— Мы работали, — ответила она, избегая прямого ответа. — Есть планы?

— Планы… — Кирилл усмехнулся. — У меня? Да, есть один план. Не вмешиваться, пока отец сам не полезет. А он полезет. Обязательно. Он не может стерпеть, даже когда отдал какую-то шелупонь. Ему нужно быть уверенным, что ты провалилась. И когда он поймёт, что ты не проваливаешься… вот тогда начнётся настоящее веселье.

— Пусть лезет, — тихо сказала Анна, и в её голосе зазвучала усталая решимость. — Я никуда не денусь.

— Вот это и пугает, — неожиданно серьёзно произнёс Кирилл. — Ты — как тот камень, о который спотыкаются. Неподъёмный. Отец привык иметь дело с людьми, которых можно купить или сломать. Ты — третий тип. Неудобный. — Он помолчал. — Я тут не просто так. У меня для тебя информация. Полезная.

— Какая?

— Отец сегодня встречался со своим главным юристом, дядей Игорем. Они обсуждали не тебя. Они обсуждали отказ от аренды на это помещение. Оказывается, у холдинга есть право разорвать договор аренды с уведомлением за три месяца, если средняя выручка заведения падает ниже определённой планки. Что, я уверен, и происходило последний год.

Анна почувствовала, как у неё похолодело внутри. Долги по зарплате, поставщикам — это было тяжело, но как-то решаемо. Лишиться же помещения — значит лишиться всего.

— И что? Они хотят выкинуть меня на улицу через три месяца?

— Они хотят выкинуть тебя раньше, — поправил Кирилл. — Они собираются инициировать проверку. Санитарную, пожарную, налоговую. Всё, что можно. Найти формальные нарушения. А они здесь, я уверен, есть. И подать в суд о расторжении договора в одностороннем порядке как с ненадлежащим арендатором, создающим угрозу. Это быстрее.

В зале воцарилась тягостная тишина. Даже Светлана перестала греметь посудой.

— Зачем ты мне это говоришь? — наконец спросила Анна.

— Потому что мне интересно, — честно ответил Кирилл. — Интересно, что ты будешь делать. Сдашься? Или найдёшь способ бороться? Если сдашься — значит, я ошибся в тебе. Если найдешь… значит, здесь может быть что-то по-настоящему интересное. — Он оттолкнулся от стойки. — Ладно, я всё сказал. Вино оставлю. Решать тебе — вылить или сохранить до лучших времён. Всего доброго, Анна Зарецкая.

Он кивнул и вышел в сгущающиеся сумерки.

Анна стояла, глядя на закрытую дверь. Первая, крошечная победа вечера была отравлена. Враг не спал. Он только выбирал оружие.

— Что будем делать, хозяйка? — тихо спросил Вершинин.

Анна повернулась к ним. К её уставшему, но твёрдому лицу вернулось выражение холодной решимости.

— Что будем делать, Валерий Степанович? Будем работать. Завтра, с утра, до прихода каких бы то ни было проверок, мы начинаем ревизию всего. Всей проводки, всех вентиляций, всех договоров. Всё, что можно починить своими силами — чиним. Что не можем — фиксируем и пишем заявки. У нас есть немного времени. И есть, — она посмотрела на пакет с вином, — мотивация. Светлана, уберите это подальше. До дня, когда мы сможем его открыть, не боясь завтрашнего дня.

Она подошла к окну, за которым зажигались огни города. Враждебного, равнодушного города. У неё не было денег на хорошего юриста, на взятки проверяющим, на лоббирование своих интересов. У неё были только её руки, её упрямство и три человека, которые смотрели на неё теперь не с безнадёжностью, а с вопросом.

И этого, как понимала Анна, могло быть достаточно для первого боя. Но не для войны. Для войны нужно было что-то большее. Нужна была своя мелодия. А её музыка, казалось, навсегда умолкла много лет назад.

Неделя пролетела в лихорадочной работе. Анна вместе с Вершининым и Светланой превратили ревизию «Уюта» в генеральное сражение с грязью, неисправностями и бумажной неразберихой. Они прочистили вентиляцию, отмыли до блеска вытяжки, разобрали кипу старых накладных и договоров. Денег на серьёзный ремонт не было, но чистота и порядок стали их первым щитом.

Анна полностью пересмотрела скудное меню. Каждый день появлялось одно новое, простое, но безукоризненно приготовленное блюдо: ленивые голубцы, куриная лапша на крепком бульоне, драники со сметаной. Она не пыталась соревноваться с премиальными ресторанами. Она делала ту еду, которую люди хотели есть каждый день, но не всегда могли приготовить дома. Цены оставались смехотворно низкими, но благодаря этому в зале постепенно появлялись новые лица. Выручка росла, но это были крохи, которые тут же уходили на продукты, коммуналку и погашение самых жгучих долгов перед поставщиками.

Анна работала на износ, по шестнадцать часов в сутки, но внутри впервые за много лет чувствовала не безысходную усталость, а странное, горькое удовлетворение. Это было её поле битвы, и она его не сдавала.

Щит, однако, оказался бумажным.

В среду утром, в час, когда в зале был аншлаг из двенадцати человек (для «Уюта» это было неслыханно), дверь распахнулась с такой силой, что звонок сорвался с пружины и с лязгом покатился по полу.

В зал вошли трое. Двое мужчин в синих форменных рубашках с нашивками Роспотребнадзора и женщина в строгом костюме, с лицом, высеченным из льда, и папкой под мышкой. За ними, стараясь остаться незамеченным, семенил Игорь Львович, юрист Строганова, с деланно-скорбным выражением.

Весь негромкий гул разговоров оборвался. Гости замерли с ложками в руках.

— Кто здесь ответственный? — громко, с казённой интонацией спросила женщина, даже не глядя по сторонам.

Анна вышла из-за стойки, вытирая руки о фартук. Сердце колотилось, но лицо она сохраняла спокойное.

— Я владелец. Анна Белова. Чем могу помочь?

Женщина оценивающим взглядом окинула её фартук, простую причёску, и тонкая усмешка тронула её губы.

— Белова? По документам это предприятие числится за Анной Зарецкой.

— Это я. Белова — девичья фамилия. Что случилось?

— Случилось то, что мы получили оперативную информацию о грубых нарушениях санитарно-эпидемиологических норм на данном объекте общественного питания, — отчеканила женщина, открывая папку. — Имеем основания полагать, что существует прямая угроза здоровью граждан. В связи с чем проводим внеплановую выездную проверку. Моё удостоверение. Предписание.

Она протянула бумагу. Анна взяла её. Текст пестрел статьями и пунктами. Подпись, печать. Всё выглядело абсолютно законно.

— Нарушения? Какие? — спросила Анна, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

— Это мы сейчас и установим, — сказал один из мужчин в форме, уже направляясь к дверям кухни. — Ведите.

Проверка была тотальной и унизительной. Они замеряли температуру в холодильниках специальным термометром (один холодильник, самый старый, «не дотянул» на полградуса). Они с пристрастием рассматривали каждую разделочную доску, выискивая микротрещины (и нашли на двух, самых затертых). Они тыкали пальцами в вентиляционные решётки, проверяя наличие пыли (и нашли, несмотря на недавнюю чистку). Женщина, представившаяся главным экспертом Ларисой Викторовной, требовала журналы здоровья сотрудников, журналы бракеража, договоры на дезинсекцию и дератизацию.

— У нас дератизация по графику была в прошлом месяце, договор… где-то есть, — растерянно сказал Вершинин, лихорадочно перебирая бумаги в своём уголке.

— Предъявите. Сейчас, — безжалостно потребовала Лариса Викторовна.

Договор найти не смогли. Затерялся в груде старых бумаг. Вершинин побледнел.

— А журнал бракеража готовой продукции? — продолжала женщина.

— Мы… мы только недавно начали, я веду его в общей тетради, — тихо сказала Анна, показывая чистую, аккуратную тетрадь, где три дня были расписаны блюда и поставлены её подписи.

— Это не журнал установленного образца! Это произвольная форма! — констатировала эксперт, делая пометку. — Нарушение.

Она шарила взглядом по кухне, ища зацепку. Её взгляд упал на большую эмалированную кастрюлю, в которой варился бульон.

— А это что? Котёл для приготовления пищи? Из какого материала?

— Эмалированная сталь, — ответила Анна.

— Покажите внутреннюю поверхность.

Анна сняла крышку. Бульон кипел ровно, прозрачный, с золотистыми кругами жира. Лариса Викторовна наклонилась, всмотрелась и торжествующе ткнула пальцем в сторону стенки кастрюли, чуть ниже уровня бульона.

— Вижу скол эмали. Приготовление пищи в повреждённой эмалированной посуде строжайше запрещено! Возможна миграция вредных веществ! Это грубейшее нарушение!

— Это… это старый скол, он давно есть, но он выше уровня готовки, туда ничего не попадает… — попыталась объяснить Анна.

— Не ваши домыслы меня интересуют, а факты! — отрезала проверяющая. — Факт наличия скола — налицо. Забрать пробы готовой продукции для лабораторного анализа. И пробы сырья.

Один из мужчин уже доставал стерильные пробирки и пакеты.

Гости в зале, наблюдавшие за этим спектаклем через открытую дверь кухни, начали поспешно расплачиваться и уходить, бросая на Анну жалостливые или испуганные взгляды. Репутация, которую она с таким трудом начинала отстраивать, рушилась на глазах за полчаса.

Игорь Львович, всё это время молча наблюдавший из угла, наконец, сделал шаг вперёд, изобразив озабоченность.

— Лариса Викторовна, коллеги, я как представитель арендодателя, холдинга «Строганов Групп», глубоко озабочен выявленными фактами. Мы, конечно, как добросовестные партнёры, всегда стремились контролировать… но, видимо, смена собственника… — он многозначительно вздохнул. — Это ставит под угрозу не только здоровье потребителей, но и деловую репутацию всего нашего комплекса недвижимости. Мы вынуждены будем рассмотреть вопрос о досрочном расторжении договора аренды в одностороннем порядке, чтобы не нести репутационные риски.

— Это… это провокация! — вырвалось у Вершинина, не выдержав. — Этот скол был всегда! И дератизация была!

— Документов нет — не было, — холодно парировал Игорь Львович. — Факты, Валерий Степанович, только факты. Их зафиксировала компетентная комиссия.

Анна стояла, сжав кулаки. Она смотрела на торжествующее лицо юриста, на бесстрастные лица проверяющих, которые явно делали свою работу «по наводке». Она понимала каждый их ход. Это была классическая зачистка. Мелкие, пустяковые нарушения, которых на любой кухне — десятки, раздувались до состояния «прямой угрозы». А дальше — протоколы, штрафы, которые она не сможет оплатить, и законное основание вышвырнуть её.

— Когда будут готовы результаты проб? — спросила она, и её собственный голос прозвучал ей чужим, глухим.

— В установленные законом сроки. До десяти рабочих дней, — ответила Лариса Викторовна, захлопывая папку. — До получения результатов деятельность предприятия рекомендуется приостановить. Во избежание. Мы составим предписание.

— У нас нет другого выхода, кроме как последовать рекомендации контролирующего органа, — с фальшивым сожалением в голосе добавил Игорь Львович. — Для безопасности людей. Вы понимаете.

Они ушли, оставив после себя гробовую тишину и запах официальной бумаги. На столе лежало предписание о «рекомендованной приостановке деятельности» до выяснения обстоятельств. Для клиентов, для поставщиков это была бы однозначная формулировка: «ЗАКРЫТО СЭС».

Светлана молча плакала, уткнувшись в раковину. Вершинин сидел на табуретке, опустив голову на руки. Анна смотрела на кастрюлю с бульоном, который теперь никто не купит.

Она подошла к барной стойке, взяла тот самый бланк с рекомендацией от Строганова. Чистая, обратная сторона. Она провела пальцем по блестящей печати. «Строганов Групп». Теперь эта печать давила на неё всей своей мощью.

— Что же мы теперь будем делать-то, Анна Ивановна? — глухо спросил Вершинин. — Закрываться?

Анна долго молчала. Внутри всё кричало от бессилия и ярости. Сломать всё. Швырнуть этим людям их бумажку в лицо. Но она смотрела на Светланины содрогающиеся плечи, на сломленную спину Вершинина. Они поверили ей. Они работали.

— Нет, — наконец сказала она. Голос был тихим, но в нём не осталось и тени дрожи. Только сталь. — Мы не закрываемся.

— Но предписание… проверка…

— Они написали «рекомендовано», — Анна ткнула пальцем в бумагу. — Не «приказано». Не «запрещено». Это лазейка. Маленькая, но лазейка. Мы продолжаем работать.

— Да кто же к нам теперь придёт? — всхлипнула Светлана.

— Придут, — сказала Анна с непонятной для них уверенностью. — Потому что мы сейчас пойдём и поговорим с каждым, кто сегодня здесь был. Лично. Объясним. Извинимся. И предложим завтра обед со скидкой в пятьдесят процентов. Рискнут немногие, но кто-то рискнёт. А ещё… — она посмотрела на Вершинина, — Валерий Степанович, вы знали моего отца. Он водил знакомства. Среди его старых друзей, клиентов… не осталось ли кого-нибудь, кто работает юристом? Не из этих дорогих контор, а… простого, но честного? Которому можно было бы показать эти бумаги и спросить совета? Хоть за бутылку, хоть за обед?

Вершинин задумался, потирая виски.

— Был один… кажется. Григорий Самуилович. Они с Николаем Фёдоровичем в шахматы играли. Он раньше в арбитражном что-то работал, теперь, по-моему, на пенсии, консультирует мелкий бизнес. Адрес… попробую найти, должно быть записано где-то в старых книжках.

— Найдите, — коротко приказала Анна. — И позвоните ему. Скажите, что дочь Николая Зарецкого просит о помощи. И что платить нам пока нечем, но мы накормим от пуза.

Она повернулась к окну. На улице уже смеркалось. Огни города казались чужими, враждебными. Но где-то там, за этим холодным стеклом, был и Кирилл, который предупредил её. И старый поставщик, который дал продукты в долг. И те несколько человек, которые оценили её суп. Мир не состоял только из Строгановых. В нём были трещины. Маленькие, едва заметные. В эти трещины и надо было прорасти корнями. Цепко, упрямо, необратимо.

— Светлана, — сказала Анна, не оборачиваясь. — Слей бульон. Весь. И тщательно вымой эту кастрюлю. Ту, что со сколом.

— Выбрасывать что ли? — удивилась та.

— Нет, — Анна повернулась, и в её глазах горел странный огонь. — Мы её не выбросим. Мы поставим её на самое видное место на кухне. Как памятник. Чтобы каждый раз, когда мы будем смотреть на неё, мы помнили, как сегодняшний день. И чтобы мы знали — эту кастрюлю, эту кухню, этот ресторан у нас больше не отнимут. Никакими предписаниями.

Она взяла со стола предписание, аккуратно сложила его и сунула в карман фартука. Это была не капитуляция. Это был трофей. Первый трофей в начавшейся войне, который принадлежал врагу. Но чтобы отбить его, ей нужен был свой солдат. Хотя бы один. Старый, отставной, голодный юрист Григорий Самуилович был теперь самой важной целью в её жизни.

Война из области намёков и предчувствий перешла в горячую фазу. И Анна поняла, что отступать некуда. Позади — только пропасть прошлого. Впереди — либо победа, либо окончательное и бесповоротное поражение. И она выбрала победу. Даже если для этого нужно было научиться сражаться на чужом поле, по чужим, подлым правилам.

Три дня после визита проверяющих «Уют» существовал в странном, подвешенном состоянии. Анна не стала закрываться, но табличку на двери сменила. Теперь на ней было написано: «Работаем в штатном режиме. Каждый день — новое домашнее блюдо». Это был вызов, тихий и упрямый.

Клиентов было мало. Заходили в основном те, кого Анна или Вершинин успели предупредить и заверить, что всё под контролем. Две-три тарелки супа за обед, одна-две порции второго за ужин. Выручки едва хватало, чтобы оплатить текущие счета за свет и газ, и купить продукты на следующий день в микроскопических количествах. Каждый рубль был на счету. Светлана ворчала, что работает за еду и обещания, но не уходила — видимо, наблюдала за этой титанической борьбой со смесью жалости и любопытства.

Вершинин копался в своих старых записных книжках и архивах. Наконец, на третий день, он с торжествующим видом протянул Анне листок с номером телефона и адресом, выведенным пляшущими синими чернилами.

— Нашёл. Григорий Самуилович Маргулис. Живёт на старой Приморской, в том самом доме с атлантами. Телефон домашний.

— Вы звонили? — спросила Анна, разглядывая листок как священную реликвию.

— Звонил. Бабка какая-то трубку взяла, сказала «Гриша копайся в своих бумагах на даче, вернётся к вечеру». Больше ничего выжать не смог.

Значит, нужно было ехать. На дачу. У Анны не было ни машины, ни денег на такси. Она посмотрела на часы — два часа дня. До вечера.

— Валерий Степанович, вы останетесь за главного. Меню сегодня — куриные котлеты с гречкой и салат из свеклы с чесноком. Всё умеете. Я… я съезжу.

Она пошла пешком до станции пригородных электричек. Дорога заняла сорок минут. Поезд до нужной платформы «Петровское» оказался старой, дребезжащей рельсовой автобусой, пахнущей мазутом и немытой толпой. Анна проехала всю дорогу стоя, прижавшись лбом к холодному стеклу и глядя на мелькающие дачные участки. Она чувствовала себя нелепо и отчаянно. Она ехала просить о помощи незнакомого старика, у которого не было ни малейших причин ей помогать.

Адрес, который дал Вершинин, привёл её к старому, но ухоженному домику из силикатного кирпича на окраине посёлка. Забор, увитый диким виноградом, калитка с колокольчиком. Во дворе пахло дымком от мангала и яблоками. На крыльце, заставленном ящиками с прошлогодним луком, сидел мужчина лет семидесяти, в растянутом свитере и стоптанных тапочках. Он что-то чинил паяльником, щурясь сквозь очки на кончике носа.

— Григорий Самуилович? — тихо окликнула Анна.

Мужчина поднял голову.

— Я. А вы кто? Страховая? Соцзащита? Я всё уже оплатил.

— Нет. Я… Анна Зарецкая. Дочь Николая Зарецкого.

Паяльник в руках старика замер. Он медленно снял очки, внимательно, изучающе посмотрел на неё. Его лицо было покрыто сетью глубоких морщин, но глаза — ярко-голубые, невероятно живые и острые.

— Зарецкая? — переспросил он. — Нюрочка?

Это детское, забытое всеми имя кольнуло Анну прямо в сердце.

— Да… Нюра. Только теперь Анна.

Григорий Самуилович долго молча смотрел на неё, потом кивнул, будто что-то подтвердив для себя.

— Заходи в дом, Нюрочка. Чай будешь? У меня тут самовар, правда, электрический, но дух сохраняет.

Внутри дом пахло старыми книгами, яблочной кожурой и лаком. Всюду стопки папок, юридические кодексы в потрёпанных переплётах, на стенах — чёрно-белые фотографии. На одной из них, молодой, улыбающийся Николай Зарецкий обнимал за плечи такого же молодого Григория Самуиловича на фоне какого-то кафе.

— Садись, — сказал старик, указывая на кухонный стул. Он налил чаю в гранёные стаканы, поставил банку с вишнёвым вареньем. — Рассказывай. Вершинин звонил, что-то бормотал про проблемы. А про то, что ты жива и в городе, я не знал. Слышал, что Коля умер… давно. А про тебя — тишина.

Анна начала рассказывать. Сначала сбивчиво, потом всё чётче и жёстче. Про годы работы у Строгановых, про тот злополучный вечер, про «подарок» в виде «Уюта», про проверку. Она достала из сумки сложенное предписание и протянула ему.

Григорий Самуилович слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемо. Он надел очки, внимательно изучил бумагу, потом снял их и принялся протирать платком.

— Строганов, — наконец произнёс он, и в этом слове прозвучала целая вселенная презрения. — Паук. Знаю я его. И знаю, как он работал с твоим отцом. Не юридически, нет. Юридически всё было, как бы это сказать… опосредованно. Через фирмы-однодневки, через давление на арендодателей, через угрозы. Коля был честным, прямолинейным. Он не умел бить ниже пояса. А Строганов — мастер. И сынок его, Игорек этот, Львович, — тоже уже мастеровитый подручный.

Он отхлебнул чаю.

— Ты что хочешь, Нюрочка? По-честному.

— Я хочу сохранить ресторан. Вернее, то, что от него осталось. И… — она замялась, — и я хочу, чтобы они оставили меня в покое. Но понимаю, что это невозможно. Значит, нужно найти способ защищаться.

— Защищаться, — задумчиво повторил Маргулис. — Ты права. Нападение — лучшая защита, но у тебя нет ресурсов для нападения. Остаётся грамотная оборона и… поиск слабых мест. Врага и его оружия.

Он ткнул пальцем в предписание.

— Вот, например. Это оружие. Грубое, топорное, но эффективное. «Рекомендовано приостановить». Ключевое слово — рекомендовано. Это не предписание о закрытии. Они специально используют такую формулировку, чтобы создать атмосферу страха и оказать давление на тебя и твоих клиентов, но при этом не нести ответственности за твои убытки, если ты закроешься по своей воле. Они хотят, чтобы ты сам себя похоронил.

Анна слушала, ловя каждое слово.

— Что же мне делать?

— Первое: не закрываться. Работать в штатном режиме, как и написано на твоей табличке. Второе: на каждую их проверку, на каждый запрос отвечать максимально формально, корректно и в установленные сроки. Если требуют журнал — заведи идеальный журнал. Сегодня же. Купи в канцтоварах. Если требуют договор на дератизацию — найди самую дешёвую фирму и заключи договор. Завтра. У них не должно быть формальных поводов для следующего удара.

— Но это требует денег, которых у меня нет, — тихо сказала Анна.

— Знаю, — кивнул старик. — Поэтому третье, и самое важное: нужно искать союзников. Не обязательно сильных. Нужных. Вот скажи, откуда к тебе пришла проверка? Из районного управления Роспотребнадзора?

— Думаю, да.

— У меня там остался один человек… не друг, но приятель. Мы когда-то делали одно дело. Он не станет нарушать закон ради тебя, но если ты будешь чистенькой, как стеклышко, он сможет… скажем так, не дать тебя раздавить по надуманному предлогу. За звонок ему я заплачу старым долгом. А вот за дератизацию… — он почесал затылок. — У меня есть знакомый, тоже дачник. Он этим подрабатывает. Сделает тебе договор и обработает помещение за символическую сумму. Скажем, за три хороших обеда. Договоришься?

Анна почувствовала, как у неё в груди оттаивает огромная, ледяная глыба. Она кивчала, не в силах вымолвить слова.

— Это… это невероятно. Спасибо.

— Не благодари. Я Коле обязан. Он меня когда-то вытащил из одной очень тёмной истории, не спросив ничего взамен. — Григорий Самуилович посмотрел на неё поверх очков. — Но это тактика, Нюрочка. Стратегия — другая. Строганов не остановится. Он будет давить через аренду, через поставщиков, через банки, если у тебя есть счета. Ему нужно, чтобы ты сдалась. Чтобы его «щедрость» не стала прецедентом. Твой главный козырь — это твоё упрямство. И… возможная медийность.

— Медийность?

— Конфликт «маленького человека» и олигарха. История дочери разорённого им предпринимателя, которая вырвала у него кусок хлеба. Это красиво. Это цепляет. Но это палка о двух концах. Если ты пойдёшь в прессу — он ответит грязью. У него есть ресурсы, чтобы облить тебя с ног до головы. Пока это крайняя мера. Но держи её в уме.

Он допил чай, встал и подошёл к старому сейфу в углу. Покрутил циферблат, достал потёртую визитницу.

— Вот мой номер мобильного. Удивишься, но он у меня есть. Звони в любое время по юридическим вопросам. Не стесняйся. А теперь давай составим план действий на бумаге. По пунктам.

Они просидели за столом ещё два часа. Старый адвокат диктовал, Анна записывала. План был ясным, пошаговым и суровым: от создания всех необходимых внутренних документов до стратегии общения с арендодателем (холдингом Строганова). Маргулис объяснял сложные юридические термины простыми словами, проводя параллели с кулинарией: «Это как бульон, Нюрочка. Нужна прозрачность и никакого мусора. Любая кость — они её вытащат и покажут, что ты травишь людей».

Когда Анна собиралась уходить, уже в сумерках, Григорий Самуилович остановил её у калитки.

— И, Нюрочка… про музыку. Вершинин сказал, ты играла. При Строгановых.

Анна вздрогнула, как от удара.

— Я… я не играю. Уже много лет.

— Жаль, — искренне сказал старик. — У тебя, помнится, талант был от Бога. Коля тобой так гордился… Но понимаю. Инструмент может быть разным. Ты сейчас на кухне свою музыку делаешь. Не менее важную. Иди. И помни: ты не одна. Есть я. И, кажется, есть ещё кто-то в стане врага, кто смотрит на тебя с интересом.

— Кирилл? — удивилась Анна.

— Кто бы это ни был, — многозначительно сказал Маргулис, — используй этот интерес. Но не доверяй ему. В осаждённой крепости все союзники временные, пока не открыты ворота.

Обратный путь в город Анна проделала как во сне. В руке она сжимала листок с планом и номером телефона. Это была не бумажка. Это была карта минного поля. И проводник через него.

Вернувшись в «Уют» уже поздно вечером, она застала там Кирилла. Он сидел за столиком в пустом зале, перед ним стояла нетронутая тарелка с котлетой и гречкой. Он что-то писал в блокноте.

— Работаешь допоздна, — заметил он, услышав её шаги. — Я зашёл, попробовать «творчество в условиях кризиса». Неплохо. Гречка немного недосолена, но котлета — бомба. Домашняя.

— Спасибо за комплимент, — устало сказала Анна, снимая куртку. — Что ещё случилось?

— Почему обязательно что-то должно случиться? Может, я соскучился по атмосфере борьбы за существование.

— Врешь, — просто сказала Анна, опускаясь на стул напротив. — Говори прямо.

Кирилл отложил блокнот.

— Прямо? Хорошо. Отец в ярости. Не из-за тебя. Из-за меня. Он узнал, что я тебе сообщил про проверку. Был большой разговор на повышенных тонах. С традиционными угрозами лишить наследства и выгнать из дома. Я, в принципе, уже собрал чемодан.

Анна смотрела на него, пытаясь понять, где ложь, а где правда.

— Зачем тебе это? Ты что, вдруг решил стать рыцарем на белом коне? Спасать обиженных?

— Нет, — Кирилл покачал головой, и в его глазах мелькнула та же усталая горечь, что была в его голосе в ночь скандала. — Я просто хочу смотреть, как он проигрывает. Хоть в чём-то. Хоть раз. Он всегда всё контролировал. Меня, Диму, маму, бизнес, город. Ты — первый человек за последние двадцать лет, которого он не смог сломать одним движением брови. Ты как щепка, которую не может раздавить бульдозер. Это забавно. И… заразительно.

— Так ты хочешь использовать меня, чтобы досадить отцу.

— В какой-то степени — да, — честно признался Кирилл. — Но в процессе я готов предоставлять услуги. Информационные. Например, я знаю, что их следующий ход — поставщики. Игорь Львович уже обзванивает всех, кто может поставлять тебе продукты. С предложением «не портить отношения с холдингом». Думаю, к концу недели твой нынешний поставщик, старик Иван, получит очень вежливый намёк, что его ларёк стоит на земле, которая… ну, ты поняла.

Анна сжала кулаки. Маргулис был прав. Давление будет по всем фронтам.

— Что ты предлагаешь?

— Пока — ничего. Просто предупреждаю. А ещё… — он достал из кармана ключ, положил его на стол. — Это от моей старой квартиры в центре. Я туда давно не езжу. Там ремонт, пусто, но есть всё необходимое. Холодильник, плита, душ. Если будет совсем невмоготу… или если тебе понадобится место для переговоров с кем-то, кого не стоит вести сюда. Твоя крепость уже на виду.

Анна смотрела на ключ, как на змею. Принять помощь от Строганова, даже от этого, странного Строганова, было опасно.

— Я не могу это взять.

— Как знаешь, — пожал плечами Кирилл. — Он будет лежать здесь, у Вершинина. На случай. — Он встал. — И ещё одно. Ты нашла юриста?

— Нашла, — коротко ответила Анна.

— Хорошо. Значит, у тебя теперь есть и щит, и карта. Осталось найти меч. Спокойной ночи, Анна.

Он ушёл, оставив на столе деньги за ужин и тот самый ключ.

Анна сидела одна в тихом зале. План Маргулиса лежал перед ней. Ключ Кирилла — рядом. Она чувствовала себя шахматисткой, которой одновременно подсказали несколько ходов, но сделать их нужно было самостоятельно. И ответственность за последствия была только на ней.

Она поднялась, подошла к старому пианино, стоявшему в углу зала. Оно было ещё более разбитым и расстроенным, чем рояль у Строгановых. Она открыла крышку. Пыльные клавиши, желтые, как старые зубы, смотрели на неё. Она протянула руку, дотронулась до одной. Глухой, невыразительный стук.

Музыка умолкла. Навсегда. Её отец умер. Её прежняя жизнь умерла. Но здесь, в этом тихом, бедном зале, среди запаха гречки и старой мебели, рождалась новая мелодия. Мелодия борьбы. Тихой, упорной, без пафоса и фанфар.

Она медленно закрыла крышку пианино. Не сегодня. Сегодня ей нужно было составить идеальный журнал бракеража. Завтра — найти дезинсектора. Послезавтра…

Она взяла ключ со стола, подержала его в руке, ощущая холодный металл. Потом положила его в ящик барной стойки, подальше. Не время. Ещё не время.

Она выключила свет в зале и пошла на кухню, где её ждала грязная посуда, пустые кастрюли и бесконечная, утомительная, прекрасная работа. Её работа. Её поле боя. Её тихая, несгибаемая музыка.

Результаты лабораторных исследований пришли ровно через десять дней, как и предупреждала Лариса Викторовна. Их принёс курьер в конверте с официальным логотипом. Он молча вручил его Анне, взял подпись на накладной и удалился, оставив в воздухе ощущение неотвратимости.

Анна стояла за барной стойкой, держа в руках тонкий, но невероятно тяжёлый пакет. Было раннее утро, в зале пахло свежевымытым полом и кофе. Светлана и Вершинин замерли, наблюдая за ней. Они уже знали, что пришли бумаги. По выражению лица курьера было ясно — это не рекламный проспект.

— Открывайте, — глухо произнёс Вершинин. — Чем быстрее, тем лучше. Как смертный приговор.

Анна кивнула. Её пальцы, обычно такие ловкие, плохо слушались, скользя по клапану конверта. Она достала несколько листов, испещрённых таблицами, цифрами, штампами и подписями. Взгляд сразу выхватил жирную резолюцию на первом листе: «Выявлены несоответствия».

Она начала читать, сначала бегло, затем медленно, вникая в каждую строчку медицинско-юридического канцелярита. Воздух вокруг казался густым, её голова слегка закружилась. Она перевела взгляд на заключение.

«…В ходе лабораторного исследования проб готовой продукции (бульон куриный) установлено превышение допустимого уровня содержания бактерий группы кишечной палочки (БГКП) в 1.8 раза…»

«…В пробе сырья (морковь столовая) обнаружены следы пестицидов, не разрешённых к применению на территории РФ…»

«…На основании изложенного, учитывая ранее выявленные нарушения санитарно-технического состояния, деятельность предприятия «Уют» (ИП Зарецкая А.Н.) представляет потенциальную опасность для здоровья потребителей… Рекомендации о приостановке деятельности остаются в силе. Направляем материалы для рассмотрения вопроса о привлечении к административной ответственности по ст. 6.6 КоАП РФ…»

Тишина в зале была абсолютной. Анна слышала лишь собственное сердце, тяжело и глухо бьющееся где-то в горле. Она перечитала заключение ещё раз. Кишечная палочка. Пестициды. Материалы для привлечения к ответственности.

— Ну? — сдавленно спросила Светлана.

Анна медленно подняла на них глаза. Она не произнесла ни слова. Просто протянула бумаги Вершинину. Тот схватил их, пробежал глазами, и его лицо стало землистым.

— Это… это невозможно, — прошептал он. — Бульон… мы же всё кипятили, я сам следил! И морковь… мы её у Ивана брали, у него всегда всё чистое!

— Очевидно, не в этот раз, — хрипло сказала Анна. Её собственный голос звучал чужим, отстранённым. — Или не у него.

В её голове пронеслась мысль, быстрая и ядовитая, как змея. А если пробы подменили? Если эту морковь принесли с собой? Доказать обратное было невозможно. Лаборатория выдала результат. Это был факт. Неоспоримый. Юридически безупречный гвоздь в крышку её гроба.

— Что теперь? — Светлана выглядела испуганной, как ребёнок. — Нас закроют? Оштрафуют?

— И закроют, и оштрафуют, — монотонно ответила Анна. Она ощущала странную, леденящую пустоту. Будто всё, за что она боролась эти недели, вдруг оказалось карточным домиком, и чья-то злая рука просто дунула на него. — Штраф, наверное, тысяч триста. Плюс судебные издержки. Плюс выплаты поставщикам, если они, узнав, подадут в суд. У меня таких денег нет. Никогда не будет.

Она медленно опустилась на стул. Всё её тело будто налилось свинцом. Она смотрела на чистые столики, на вымытые до блеска окна, на меню дня, написанное её рукой на грифельной доске: «Суп-лапша домашняя. Гуляш из говядины с пюре. Компот». Это была хорошая, честная еда. И теперь она была объявлена ядовитой.

Вершинин всё ещё вглядывался в бумаги, будто надеясь найти там опечатку, ошибку.

— Надо звонить Маргулису, — пробормотал он. — Сейчас же.

— Зачем? — безразлично спросила Анна. — Чтобы он сказал то, что мы и так знаем? Что по этим бумагам нас похоронят? Что даже его приятель в Роспотребнадзоре теперь ничего не сможет сделать? Результаты лаборатории — это святое. Это доказательство.

Её мобильный телефон зазвонил, заставляя всех вздрогнуть. Незнакомый номер. Анна посмотрела на него, потом медленно поднесла к уху.

— Алло?

— Анна Ивановна? — голос был вежливым, даже сочувствующим. Она узнала его сразу. Игорь Львович. — Это Львович. Вы, я полагаю, уже получили результаты?

Она сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели.

— Получила.

— Приношу искренние соболезнования. Знаете, такая неприятность… Но, как говорится, закон есть закон. Теперь ситуация вышла на новый уровень. Как владелец помещения, холдинг не может игнорировать факт, что на нашей территории ведётся деятельность, представляющая опасность для населения. Это чревато огромными репутационными и финансовыми рисками для всего бизнеса Арсения Петровича.

— Чего вы хотите? — спросила Анна, и в её голосе прозвучала усталая покорность, которая испугала её саму.

— Мы хотим решить вопрос цивилизованно, Анна Ивановна. Без лишнего шума и судов, которые вам всё равно не выиграть. Арсений Петрович, несмотря ни на что, человек благородный. Он готов предложить вам выход.

— Какой?

— Вы подписываете отказ от всех претензий по прошлому и от права аренды помещения в одностороннем порядке. Взамен холдинг выплачивает вам… компенсацию. Скажем, пятьсот тысяч рублей. Сумма, которой вам хватит, чтобы начать новую жизнь. В другом городе, может быть. Забудете эту неприятную историю. Все долги предприятия мы берём на себя. Это щедрое предложение, учитывая обстоятельства.

Пятьсот тысяч. За всё. За ресторан. За память об отце. За её достоинство. Цена была унизительно низкой, но в ней была чёткая, холодная логика. Это был путь к бегству. Единственный разумный выход.

— Мне нужно подумать, — машинально сказала Анна.

— Конечно. Но, пожалуйста, недолго. Положение очень серьёзное. Если информация о нарушениях попадёт в прессу… вам же будет хуже. Мы ждём вашего решения до конца дня. Всего доброго.

Он положил трубку.

Анна опустила телефон на стойку. Она рассказала Вершинину и Светлане о предложении. В их глазах она увидела одно и то же: безнадёжное, горькое понимание. Это был конец. Чек на капитуляцию.

— Пятьсот тысяч… это же деньги, — тихо, словно извиняясь, сказала Светлана. — Ты сможешь начать сначала.

— Где? — спросил Вершинин. — Он убедится, что ты уехала? Он будет давить везде, где ты появишься. Он купил тебя, Анна Ивановна. Как когда-то твоего отца. Только дешевле.

Эти слова вонзились, как нож. Вершинин был прав. Это было не предложение. Это была капитуляция. Позорная, окончательная.

В этот момент дверь открылась. Вошёл Кирилл. Он посмотрел на их лица, на бумаги в руках у Вершинина, и всё понял без слов.

— Пришли? — тихо спросил он.

— Пришли, — кивнула Анна. — И позвонил твой друг Игорь Львович. Предложил сделку. Пятьсот тысяч за моё бесследное исчезновение.

Кирилл взял у Вершинина заключение, быстро пробежал глазами. Его лицо не выразило ничего, кроме лёгкой усмешки.

— Предсказуемо. Лаборатория, которую они используют, принадлежит через цепочку одному из партнёров отца. Они не стали бы подменять пробы — это уголовно наказуемо. Они просто взяли самые жёсткие, но легальные методики отбора и анализа. Нашли то, что есть везде, просто в меньших количествах. И красиво это оформили. Чистая работа.

— Значит, это правда? — спросила Анна, и в её голосе впервые зазвучала надломленная нота. — Что моя еда… опасна?

— Нет, — резко сказал Кирилл. — Твоя еда — нормальная еда. А их бумаги — нормальные бумаги. Это разные вселенные, которые никогда не пересекутся. Но в суде будет существовать только одна из них. Их.

Он положил листы на стойку.

— И что ты будешь делать?

Анна обвела взглядом зал. Свой зал. Свою крепость. Свою тюрьму. Она смотрела на лица Светланы и Вершинина — испуганные, преданные, обречённые. Она думала о старом Маргулисе, который верил в неё. Она думала об отце. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, реальной. Она не хотела сдаваться. Не могла. Но и силы бороться с этой идеальной машиной уничтожения, казалось, не оставалось.

— Я не знаю, — честно призналась она. Впервые за всё время она позволила себе эту роскошь — не знать. — Я не знаю, что делать.

Кирилл внимательно посмотрел на неё. Потом неожиданно сказал:

— Хочешь, я покажу тебе кое-что?

— Что?

— Твой «меч». Тот, о котором я говорил. Только смотреть на него нужно не здесь. Возьми тот ключ. Поедем.

Анна колебалась. Это выглядело как отчаянная попытка ухватиться за соломинку. Но другой соломинки не было. Она молча открыла ящик барной стойки, достала ключ.

— Я ненадолго, — сказала она Вершинину и Светлане. — Не открывайтесь сегодня.

Квартира Кирилла оказалась просторной, безликой и пустой, как выставочный образец. Дорогой ремонт, панорамные окна с видом на город, минимум мебели. Ничего личного.

— Зачем мы здесь? — спросила Анна, останавливаясь посреди гостиной.

— Здесь безопасно. И здесь есть это.

Он подошёл к встроенному шкафу, открыл его. Внутри стоял не большой, но качественный сейф. Кирилл ввёл код, открыл его и вынул оттуда не папку, а старый планшет. Он включил его, несколько раз ткнул в экран и протянул Анне.

— Смотри.

На экране было меню с несколькими видеофайлами. Даты были старые, двух-трёхлетней давности. Анна нажала на первый. Экран показал знакомый интерьер — кабинет Арсения Петровича. Камера, судя по всему, была скрытой, видео снято с угла. На экране был сам Арсений Петрович и какой-то нервный мужчина в дешёвом костюме.

— …понимаете, Арсений Петрович, сжигать нельзя, это же контрафакт! — лепетал мужчина. — Если нагрянут с проверкой…

— Кто нагрянет? — раздался спокойный, бархатный голос Строганова-старшего. — Ты думаешь, я плачу своим людям просто так? Ты вези партию на склад «Империи». Там её переклеят и разольют по нормальной таре. И всё. Вино есть вино. Люди хотят пить «Шато Марго» за полцены? Они его получат. Только не болтай лишнего. И свою долю получишь.

Видно было, как мужчина кивает, почти кланяясь. Видео закончилось.

— Это… контрафактный алкоголь? В «Империи»? — прошептала Анна.

— И не только, — сказал Кирилл. — Листай дальше.

Следующее видео. Снова кабинет. Другой посетитель, речь о «договоре на мясные поставки с особыми условиями по цене», намёки на то, что ветеринарные сертификаты «будут оформлены постфактум». Ещё одно — разговор о «взаимовыгодном сотрудничестве» с чиновником из комитета по имуществу, с прозрачным намёком на откат за выгодный муниципальный контракт.

Анна смотрела, и внутри у неё всё медленно переворачивалось. Это было грязно. Это было отвратительно. Это был настоящий, неприкрытый бизнес её врага, без позолоты и маскировки.

— Откуда у тебя это? — наконец выдохнула она.

— Я несколько лет готовился, — сухо признался Кирилл. — Собирал компромат. На всякий случай. Чтобы было, чем приструнить старика, если он вздумает полностью отрезать меня от наследства или слишком сильно начнёт командовать моей жизнью. Камеры в кабинете, жучки… современные технологии. Это мой страховой полис.

— И ты предлагаешь мне это использовать? Шантажировать твоего отца?

— Я предлагаю тебе это увидеть, — поправил он. — Чтобы ты поняла, с кем имеешь дело. И чтобы ты знала — у тебя теперь есть выбор. Не просто между сдачей и бессмысленным сопротивлением. А между сдачей и… тотальной войной. Если эти материалы попадут в нужные руки — в Следственный комитет, в прокуратуру, в оппозиционные СМИ — отец получит проблемы, рядом с которыми твой ресторан с кишечной палочкой покажется детским утренником. Ему придётся отбиваться. Тратить ресурсы. Идти на уступки.

Анна смотрела на планшет, как на гранату с выдернутой чекой.

— Это опасно. Для меня. И для тебя.

— Для меня — да, — согласился Кирилл. — Если он догадается, откуда ветер дует. Но у меня есть алиби и свои планы на этот случай. А для тебя… Да, это опасно. Это переход на другой уровень. Если ты пойдёшь на это, назад дороги не будет. Он будет пытаться уничтожить тебя физически. Не в прямом смысле, но через людей, через структуры. Ты станешь настоящим врагом. А не просто назойливой мухой.

— Зачем ты даёшь мне это? Ты же сказал — это твоя страховка.

— Потому что моя страховка сработает только один раз. Если я пригрозю ему этим сам — он либо сломает меня, либо на время утихнет, а потом найдёт способ обезвредить. А если это сделаешь ты — человек со стороны, с историей, с моральным правом на месть — это будет для него удар ниже пояса оттуда, откуда он не ждёт. И у него не будет простого решения. Ему придётся договариваться. Возможно, даже с тобой.

Анна закрыла глаза. В голове проносились обрывки мыслей. Строганов, предлагающий пятьсот тысяч за её исчезновение. Лабораторные анализы. Доверчивые лица её сотрудников. Мёртвые, пыльные клавиши рояля. Голос отца в памяти: «Нюрочка, никогда не бойся отстаивать своё. Даже если кажется, что весь мир против».

Она открыла глаза. В них не было ни страха, ни паники. Только холодная, отточенная решимость. Та самая, с которой она когда-то подходила к инструменту перед сложнейшим концертом.

— Как это технически сделать? — тихо спросила она. — Безопасно.

Кирилл усмехнулся. В его улыбке было что-то гордое, почти отеческое.

— Я научу. И предоставлю всё необходимое. Одноразовые телефоны, анонимные почтовые ящики, криптографию. Мы отправим копии материалов в три инстанции одновременно. И составим письмо для отца. Не с угрозами. С предложением. О встрече. На нейтральной территории. Для переговоров о взаимном прекращении боевых действий. На твоих условиях.

— Каких условиях?

— Первое: полный и бессрочный отзыв всех претензий по «Уюту», официальное письмо в Роспотребнадзор об отсутствии нареканий со стороны арендодателя. Второе: переоформление договора аренды на 10 лет с фиксированной, символической ставкой. Третье: его публичные извинения перед памятью моего деда, Николая Зарецкого. Хотя бы в узком кругу. Это важно. Не деньги. Признание.

— Он никогда на это не пойдёт.

— Тогда через два дня после отправки писем материалы начнут появляться в сети. Сначала фрагментами. Потом полностью. Я знаю, как это сделать, чтобы это не выглядело как сведение личных счётов, а как утечка информации о коррупции и нарушениях. У него будет выбор: репутация и свобода или упрямство.

Анна снова посмотрела на планшет. Этот маленький экран был мостом через пропасть. Мостом в неизвестность, полную опасностей. Но другого моста не было.

Она глубоко вдохнула и выдохнула.

— Хорошо. Давай сделаем это.

В её голосе не было ликования. Не было предвкушения мести. Была лишь усталая, железная готовность дойти до конца. Музыка её жизни, заглушённая на долгие годы, вновь зазвучала. Но это была уже не лирическая мелодия Рахманинова. Это был суровый, неумолимый марш. Боевой марш. И Анна Зарецкая была готова его исполнить. До последней ноты.

Продолжение.