Вот же голосовое. Светкино. Лежит в общем чате «Семейка Петровых» уже час, как неразорвавшаяся бомба. Я все откладывала момент, когда придется его послушать. Руки были заняты — проверяла у младшего уроки, пока макароны на плите не превратились в клейстер.
Но делать нечего. Ткнула пальцем в экран.
Голос Светы, золовки моей, лился сладким, как густой сироп.
— Ну что, дорогие, как обычно, собираемся на Новый год у Анны? Она у нас лучше всех готовит, это же признанный факт! Давайте меню обсудим? Я сразу свою хотелочку закину — фаршированную щуку, чтобы с хреном, как в прошлый раз. И оливье. Настоящий, по-советски, без этих ваших авокадо. Мам, — голос повысился, обращаясь уже конкретно к свекрови, — Анне передай, сахар в оливье мне не клади, у меня от него изжога. Я потом всю ночь мучаюсь.
Тишина в чате была минут пять. А потом, как по команде, поплыли ответы.
Свекровь, Валентина Петровна: «Щуку поддерживаю. И холодец должен быть. На косточке, не тот порошковый».
Муж Светы, Игорь, редкий гость в переписке, написал: «Шашлык из свиной шеи. И хорошего коньяку. В прошлом году кислятина какая-то была».
Их дочь, Кристина, смайлик с сердечками и: «Тётенька, а можно фондю шоколадное для фруктов? Для атмосферы✨».
Я смотрела на экран, и ком подкатывал к горлу. Не обида даже. Пустота. Усталость, которая копилась семь лет — ровно столько, сколько мы живём в этой квартире и, по умолчанию, принимаем у себя новогоднее «семейное» застолье.
Семь лет я три дня декабря выпадала из жизни. Бегала по рынкам, стояла у плиты, оттирала потом квартиру. А они приходили. С пустыми руками, если не считать баночки дешёвого паштета «за икру» от Светы. С критикой. С аппетитом. С требованием «развлеките нашу Кристиночку, ей скучно». И уходили, оставляя горы посуды, хрустящий на полу салат и чувство, что я — не хозяйка, а бесплатная прислуга, которая ещё и должна быть благодарна за оказанное внимание.
Муж, Дмитрий, в это время обычно «занимал мужчин» — то есть пил с Игорем и своим братом на кухне коньяк, который сам же и купил.
В чате всплыло новое сообщение от Светы.
— Ань, ты чего молчишь? Меню устраивает? Только, чур, без экспериментов в этот раз. Как в позапрошлый год с той тыквой-несъедобной. Лучше уж проверенное.
Проверенное. Её проверенное. На которое я трачу ползарплаты и все нервы.
Я увидела себя со стороны. Сижу на кухне, в полутьме, свет горит только над плитой. Лицо в синеве экрана. Дети спят. Дима смотрит футбол в зале. А я должна решать, где брать щуку и как сделать, чтобы в одном салате для всех был и сахар, и не-сахар.
И что-то щёлкнуло. Тихо и окончательно.
Пальцы сами поплыли по клавиатуре. Я не думала о формулировках. Я выливала ту самую пустоту, которая вот-вот грозила превратиться в истерику.
Набрала. Посмотрела на белый экран с чёрными буквами. И отправила.
«Если твоя родня на Новый год хочет банкет, то пусть идут в ресторан. Я кашеварить для всех не могу.»
Отправила и выключила звук. Положила телефон экраном вниз на стол. Сердце стучало где-то в висках, тяжело и гулко.
Тишина в чате повисла абсолютная, звенящая. Даже эхо от моего сообщения, казалось, замерло в цифровом пространстве.
Прошла минута. Две.
На плите зашипели макароны, вылезая из кастрюли. Я машинально встала, сняла её с огня.
В этот момент телефон завибрировал, заскакал по стеклянной столешнице. Не чат. Личный звонок. На экране — «Валентина Петровна».
Я не стала брать. Он отзвонил.
Сразу же пришло сообщение в тот же общий чат. От свекрови. Короткое, как удар хлыстом.
«Анна. Ты в своём уме? Это же традиция семьи! Что за тон? Немедленно объяснись.»
Потом от Светы, уже текстом, без голосовых:
— Ого. То есть это мы теперь «родня»? А кто мы, мебель? Дети ждут праздника, хотят к двоюродным! Ты что, лишишь их этого?
И следом, уже в личных сообщениях, всплыло окно от Димы. Моего мужа.
«Ань, что ты наделала?! Срочно извинись! Они все на меня сейчас звонят! У меня телефон раскалывается!»
Я посмотрела на эту строку.
Потом на чат, где копились всё новые возмущённые голоса. Потом на свою тёмную кухню, на эти несчастные макароны.
И впервые за многие годы поняла, что извиняться не буду.
Сообщение от Димы так и лежало на экране, горячее и упрекающее. «Срочно извинись». Я перевела взгляд на чайник, на остывающие макароны. Аппетита не было. Была только тягучая, знакомая усталость, но теперь к ней примешивалось что-то новое — острое, колючее, похожее на решимость.
Телефон снова завибрировал. «Валентина Петровна». Опять. Я представила, как она сейчас сидит в своей хрущёвке, с телефоном у уха, с выражением праведного гнева на лице. Я не стала сбрасывать. Пусть звенит. Пусть вся её ярость утонет в гудках. Я просто выставила беззвучный режим и положила аппарат в дальний угол стола, будто это была не связь с миром, а кусок раскалённого угля.
Но от мыслей не спрячешься. Они накатывали, как кадры плохого фильма. Яркие, обидные, наглые.
Прошлый год. Я стою на кухне, спину ломит, а Света, развалясь на моём же новом диване, кричит через всю квартиру.
— Ань, а суп-то сегодня что-то пересоленный! Мама говорит, для её давления это вредно.
Я тогда промолчала. Просто добавила в кастрюлю ложку сметаны, чтобы перебить соль. А внутри всё кипело.
Позапрошлый. Кристина, их восемнадцатилетняя «девочка», приходит с маникюром в стразах и сразу к столу. Не помочь накрыть, нет. Первым делом — телефон в руки, начинает снимать «новогоднюю атмосферу». Мои салаты, мою посуду, себя на фоне моей же ёлки.
— Тётенька, можно я этот салат на окно переставлю? Там свет лучше. И вино уберите, оно этикетку некрасивую имеет, в кадр попадает.
А я, дура, переставляла. И вино убирала.
Игорь. Он вечно вроде как не при делах. Придёт, кивнёт, и сразу занимает самое удобное кресло. Ест за двоих, пьёт за троих, разговаривает только с Димой о политике. А после него — крошки, пятно от вина на подлокотнике и чувство, что в доме побывал незваный, неуклюжий медведь.
И Дима… Дима в эти моменты старался быть невидимкой. Он наливал, подносил, включал телевизор погромче, лишь бы не ввязываться. Его главный аргумент потом, в ночь после праздника, когда я плакала от злости и усталости, был один: «Они же родня, Ань. Всего раз в году. Потерпи».
Раз в году. Но этого «раза» мне хватало, чтобы потом месяц приходить в себя. И это не считая финансов. Щука, осетрина, хорошая ветчина, сыры, фрукты, дорогой алкоголь, который «нужен для тоста»… Всё это ложилось на наш с Димой бюджет. Никто никогда даже не заикался о том, чтобы скинуться. Света приносила тот самый паштет и бутылку дешёвого шампанского «для женщин», и это считалось жестом щедрости.
Меня вывел из оцепенения звук шагов. Дима стоял в дверном проёме кухни, телефон всё ещё в руке. Лицо у него было серое, растерянное.
— Ну вот, — сказал он тихо. — Добилась. Мама в истерике. Светка орет, что ты её при всех оскорбила. Что теперь делать будешь?
Я медленно подняла на него глаза.
— Что я буду делать? Ничего. Я всё уже сказала.
— Ань, да ладно тебе! Ну написали они меню. Ну что с того? Можно же было просто промолчать или сказать «посмотрим»…
— Промолчать? — мой голос прозвучал неожиданно громко в тихой кухне. — Дима, ты хоть раз за семь лет встал со мной тут, на этой кухне, чтобы почистить эти твои картошки для их «советского» оливье? Хоть раз сходил на рынок за их щукой? Ты знаешь, сколько она стоит в конце декабря?
Он поморщился, отвёл взгляд.
— При чём тут это? Речь не о деньгах. Речь о семье.
— Именно что о семье! — я встала, оперлась ладонями о столешницу. — В нормальной семье помогают. В нормальной семье спрашивают: «Аня, тебе не тяжело? Давай, мы что-то привезём, сделаем». А у нас? У меня ощущение, что я — бесплатная кейтеринговая служба «от Аннушки» с функцией уборщицы! И ты… ты мой муж, ты мой главный защитник. А вместо этого ты требуешь, чтобы я извинилась за то, что у меня наконец-то лопнуло терпение.
Он молчал, глядя в пол. В его телефоне снова замигал экран — очередной звонок. Он с раздражением отклонил его.
— Они не уймутся, — пробормотал он. — Светка уже предлагает какой-то «компромисс».
— Какой ещё компромисс? — я почувствовала холодное предчувствие.
— Прислала в общий чат. Говорит… — он вздохнул и прочитал с экрана, — «Ладно, если Ане так тяжело, давайте скинемся ей на продукты, чтобы не плакалась. Я готова. По две тысячи с семьи. Это же нормально?»
Две тысячи. С семьи. То есть они вчетвером — Света, Игорь, Кристина и свекровь — скинутся по пятьсот рублей на человека. И за это получат трёхдневный банкет на десять персон с алкоголем.
В груди что-то оборвалось. Это было уже даже не наглость. Это было издевательство.
Я посмотрела на Диму. На его смущённое, усталое лицо. И поняла, что ждать поддержки нечего. Он до сих пор видел в этом лишь неудобный скандал, который нужно замять, а не вопиющую несправедливость.
— Нормально, — сказала я неожиданно спокойно. — Абсолютно нормально. Отвечай им. Скажи: «Спасибо за предложение. Анна всё посчитает и вышлет вам полный счёт». Только так и напиши. Дословно.
Он уставился на меня, будто я заговорила на древнешумерском.
— Ты что, серьёзно? Какой счёт? Ты хочешь окончательно рассориться со всей моей роднёй?
— Твоя родня, — отрезала я, чувствуя, как та самая колючая решимость крепчает внутри, становясь стальной, — уже давно живёт по принципу «ты — мне, я — тебе». Только «ты» — это всегда я. Пора внести ясность. Посчитаю всё. До копейки. И вышлю. А там пусть сами решают, «нормально» это или нет.
Я повернулась к окну, за которым уже давно стемнело. В отражении в стекле виделось моё бледное, решительное лицо. Впервые за много лет я не чувствовала себя загнанной в угол. Я готовила контратаку. И начиналась она не с криков, а с калькулятора.
Тишина в квартире после моего заявления о счёте была гулкой. Дима молча смотрел на меня, пытаясь прочесть на моём лице признаки шутки. Не найдя их, он развернулся и ушёл в зал, хлопнув дверью. Я слышала, как он нервно переключал каналы телевизора.
Мне было всё равно. Та самая пустота, что возникла после моего взрыва в чате, теперь заполнилась холодной, методичной яростью. Это была рабочая ярость бухгалтера, который наконец-то решил провести ревизию в захламлённом, убыточном филиале под названием «Семейные обязательства».
Я подняла со стола свой телефон. Уведомления из общего чата продолжали всплывать, но я их не читала. Вместо этого я открыла «Заметки» и создала новый документ. Назвала его просто: «НГ_2024_Расчёт».
Сначала я составила список. Не меню, а именно список всего, что было на столе в прошлом году. Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить. Картинка встала перед глазами с пугающей чёткостью, будто я разбирала фотоальбом.
Холодец (говядина, курица, свиные ножки). Щука фаршированная (крупная тушка, фарш из судака, хрен). Оливье (огурцы маринованные и свежие, колбаса докторская высшего сорта, яйца, горошек, майонез). Сельдь под шубой (две селёдки слабого посола, свекла, морковь). Ассорти мясное и сырное (сервелат, пармская ветчина, три вида сыра — гауда, дор-блю, манчего). Фрукты (мандарины, виноград, гранаты). Шоколадное фондю (которое просила Кристина). И, конечно, алкоголь: коньяк «Наполеон», который критиковал Игорь, два вида вина — красное и белое, шампанское, водка.
Я открыла браузер и полезла в историю заказов в онлайн-магазинах. Нашла прошлогодние чеки. Потом открыла сайты крупных сетей, чтобы взять актуальные цены. Цифры складывались в столбик, безжалостные и объективные.
1. Продукты (основа): 24 700 рублей.
2. Алкоголь (средняя цена): 11 500 рублей.
3. Сладости, фрукты, мелочи: 4 800 рублей.
Итого: 41 000 рублей.
Я остановилась и перечитала. Сорок одна тысяча. На один вечер. Вернее, на три дня застолья, потому что второго и третьего января они традиционно приходили «доедать».
Дима зашёл на кухню за водой. Бросил взгляд на мой телефон.
— Успокоилась? — спросил он беззлобно, больше уставше.
— Смотри, — я показала ему итоговую сумму. — Сорок одна тысяча. Это только еда и выпивка. Без моего труда.
Он присвистнул, взяв бутылку из холодильника.
— Ну, дороговато, конечно. Но это же праздник…
— Это не «праздник», Дима. Это — бюджет отдельной небольшой фирмы на корпоратив. И платим его мы с тобой. В одиночку.
Он отхлебнул воды, поморщился.
— И что ты хочешь сделать с этим расчётом? Скинуть им в чат? Они просто обалдеют и обзовут тебя жадиной.
— Нет, — ответила я твёрдо. — Недостаточно. Они скажут: «А мы не просили такой роскоши! Можно было и попроще!» Нужно добавить вторую часть. Труд.
Я открыла новый раздел в заметках. Заголовок: «Услуги».
Здесь всё было сложнее. Я не повар. Но я потратила время. Моё время. Я вспомнила, как брала отгулы за свой счёт 30 и 31 декабря. Как стояла у плиты с утра до вечера. Как мыла, чистила, нарезала. Как после их ухода до трёх ночи отдраивала квартиру.
Я загуглила среднюю ставку помощника повара или кейтерингового работника в нашем городе. Цифра была скромной — около 500 рублей в час. Я посчитала консервативно: подготовка — 16 часов (два рабочих дня по 8 часов). Обслуживание в праздник — 8 часов. Уборка — 6 часов.
Итого: 30 часов.
30 х 500 = 15 000 рублей.
Я приплюсовала эту сумму к первой. Получилось 56 000 рублей.
Пятьдесят шесть тысяч.
Я взглянула на предложение Светы: «по две тысячи с семьи». Их «семья» — это четыре человека. Восемь тысяч против пятидесяти шести. Даже если разделить итог поровну на всех десять человек (наша семья и их клан), получится по 5 600 с носа. А не по пятьсот.
Теперь у меня был не просто эмоциональный порыв. У меня были цифры. Железобетонный, неоспоримый аргумент. Я сделала скриншоты итоговой таблицы, красиво оформленной в приложении. На первом скрине — детальная расшифровка по продуктам. На втором — расчёт стоимости услуг. На третьем — итоговая цифра: 56 000 руб.
Я чувствовала странное спокойствие. Это была ясность бухгалтера, закрывающего квартальный отчёт и находящего крупную недостачу. Обида отступила, уступив место холодной уверенности.
Я открыла общий чат. Сообщения там копились лавиной.
Свекровь: «Я просто не узнаю невестку. Воспитание что ли забыла?»
Света: «Дима, ну поговори с ней! Мы же всё из лучших побуждений! 2000 — это нормальные деньги!»
И даже Игорь встрял: «Да бросьте вы. Испортит всем праздник и сама же потом пожалеет.»
Я пролистала всё это. Не отвечая. Потом загрузила три скриншота в чат, одно за другим. Они встали в ленте, как три тяжёлых, неопровержимых акта.
И только после этого я набрала текст. Коротко. Без эмоций. Голосом той самой кейтеринговой службы.
«Вы предложили скинуться на продукты. Я посчитала. Полная стоимость прошлогоднего праздника, включая продукты, алкоголь и оплату труда по минимальной ставке помощника повара (30 часов), составила 56 000 рублей. Ваше предложение — 8 000. Прошу подтвердить вашу готовность оплатить полную сумму, разделив её поровну между всеми участниками застолья. Или обсудить альтернативный, более бюджетный вариант встречи. Жду вашего решения.»
Я перечитала. Проверила цифры. И нажала «Отправить».
Сообщение улетело. На несколько секунд в чате воцарилась мёртвая тишина. Та самая, что бывает после взрыва, когда звук отстаёт от света.
А потом чат взорвался.
Тишина после моего сообщения с расчётом длилась ровно три минуты. Ровно столько, чтобы все открыли скрины, вчитались в цифры и пришли в неистовство.
Первой взорвалась Света. Её голосовое сообщение вырвалось в чат, как поток лавы.
— Что это?! Пятьдесят шесть тысяч?! Ты с какой луны свалилась, Анна?! Это что за труд такой золотой? Ты что, повар мишленовский?! Мы, может, тебе ещё аренду за квартиру платить будем? За свет?! Это же семейный праздник, а ты нам счёт выставляешь, как какой-то обслуге! Да мы тебе честь оказываем, что к тебе едем!
За ней, не отставая, ворвался текст от свекрови. Её сообщения всегда были краткими, как удары ножом:
«Анна. Это уже переходит все границы. Ты оскорбляешь семью. Немедленно удали этот цирк. Дима, вмешайся».
Игорь ограничился двумя словами: «Бред сивой кобылы».
Кристина прислала скриншот с расплывчатым лицом, подписанный: «Я в ауте…».
Мой телефон снова затрясся от звонков. На этот раз я не стала его убирать. Я смотрела, как на экране вспыхивает и гаснет «Валентина Петровна», потом «Света», потом снова «Валентина Петровна». Я наблюдала за этим, как за бурей за стеклом. Меня это больше не касалось.
Но буря проникла в квартиру в лице моего мужа. Он вошёл на кухню, и по его лицу было видно — он только что отключил очередной звонок от матери. Лицо у него было не серое, а красное от сдерживаемого гнева и стыда.
— Довольна? — выдавил он сквозь зубы. — Теперь я не только у тебя обслуга, но и у своей матери идиот, который не может жену в руках держать. Ты с ума сошла выставлять им счёт?!
Я отложила телефон.
— Я не выставляла счёт. Я предоставила калькуляцию. Разницу чувствуешь? Они предложили деньги. Я показала, сколько это стоит на самом деле. Это называется «выйти из тени бартера». Ты же экономист, ты должен это понимать.
— Здесь не экономика! Здесь семья! — он ударил ладонью по столешнице. Стакан с карандашами вздрогнул. — Ты всё превратила в базар! В торгашество! Мама права — ты перешла все границы!
В его словах была такая знакомая, такая ранящая правда. Для них я действительно перешла границу. Границу их комфорта. Границу, за которой я была удобной, безотказной Аней, а не человеком со своей усталостью, временем и кошельком.
Я встала, чтобы быть с ним на одном уровне. Не физически — он всё равно выше, — а эмоционально.
— А какие границы перешли они, Дима? Когда последний раз твоя сестра или твоя мама спросили, не тяжело ли мне? Когда они хоть что-то сделали, чтобы помочь? Хоть раз привезли готовое блюдо? Хоть раз помыли за собой посуду? Их граница — это порог нашей квартиры. Переступили его — и можно всё.
Он отвернулся, смотря в чёрное окно, в котором отражалась наша ссорящаяся пара.
— Они не такие… Они по-своему…
— Они какие есть, — перебила я. — И я такая, какая есть. Я устала. Я устала быть для них фоном, обслуживающим персоналом. И я больше не буду. Ты понимаешь? Не буду.
Он повернулся. В его глазах читалась тяжёлая, мучительная внутренняя борьба.
— И что ты предлагаешь? Разорвать отношения? Чтобы мы с тобой теперь Новый год в одиночестве сидели, а я с мамой не разговаривал?
— Я предлагаю тебе выбрать, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало отчётливо. — Прямо сейчас. Твоя семья — это они? Или это я и наши дети?
Он замер, словно от неожиданности.
— Что за выбор? Это же несправедливо.
— Это самый справедливый выбор. Потому что я семь лет жила в ситуации, где «несправедливо» было только по отношению ко мне. И ты этого не замечал. Теперь заметь. Реши. Либо ты сейчас идешь с ними в ресторан, отмечаешь их «семейный праздник». А мы с детьми поедем к моей сестре или куда угодно. Либо… — я сделала паузу, дав ему понять вес следующих слов, — либо мы отмечаем здесь. Втроем. Или впятером, если моя сестра с мужем захотят. Но отмечаем по-другому. И ты мне помогаешь. Не как гость, а как хозяин. Как партнёр. Ты стоишь со мной у плиты. Ты ходишь в магазин. Ты моешь посуду. Ты говоришь им «нет».
Тишина в кухне стала плотной, почти осязаемой. Слышно было только тихое гудение холодильника. Дима смотрел на меня, и в его глазах мелькало что-то новое — не злость, а осознание. Осознание глубины пропасти, на краю которой мы стояли. Он понимал, что это не каприз. Это ультиматум, выстраданный за семь лет.
— Ты серьёзно? — прошептал он.
— Никогда в жизни не была так серьезна.
Он провёл рукой по лицу, как будто смахивая усталость и все те долгие годы молчаливого одобрения происходящего. Потом его взгляд упал на его телефон, который снова замигал немым сигналом — на этот раз, судя по всему, от Светы.
Он взял аппарат в руку. Посмотрел на экран. Потом поднял глаза на меня.
Без слов, медленно, он отклонил вызов. Пальцы его замерли над клавиатурой. Он открыл не личные сообщения, а общий чат. Тот самый, где бушевала его родня.
Я задержала дыхание. Всё теперь зависело от того, что он напишет. Несколько секунд он просто смотрел на экран, собираясь с мыслями. Потом начал печатать. Медленно, с паузами. Я видела, как напряжена его спина, как сжаты его челюсти.
Он писал долго. Слишком долго для обычного сообщения. Потом он вздохнул, глубоко, будто готовился нырнуть в ледяную воду. И нажал кнопку «Отправить».
Он не показал мне текст. Он просто положил телефон на стол экраном вниз и поднял на меня глаза.
В них читалась тревога, сомнение, но и какое-то твёрдое, новое решение.
— Всё, — хрипло сказал он. — Я написал. Теперь жди. И да, — он кивнул в сторону плиты, — я помогу. Но если всё полетит в тартарары, помни, это был твой сценарий.
Я не спросила, что именно он написал. Я просто кивнула. Сердце колотилось где-то в горле. Первая битва была выиграна — муж был на моей стороне баррикады. Но война, я знала, только начиналась. И ответный удар родни не заставит себя ждать.
Минута, пока я ждала реакции, показалась вечностью. Я смотрела на телефон Димы, лежащий экраном вниз, будто это была граната с выдернутой чекой. Он сам не решался его перевернуть, уставившись в одну точку на кафельном полу.
Первым пришёл не текст, а звук. Один, второй, третий отрывистый гудок входящих сообщений. Дима вздрогнул, словно от выстрела. Затем зазвонил телефон. На этот раз он посмотрел на экран и сжался, будто ожидая удара.
— Мама, — произнёс он глухо и отклонил вызов.
Но звонок тут же повторился. Он снова отклонил. Замигал «Мессенджер» — очевидно, Света перешла в личные сообщения.
— Ладно, — выдохнул он с видом человека, идущего на эшафот. — Давай посмотрим, что они там написали.
Он перевернул телефон и открыл общий чат. Я не стала подходить, давая ему пространство. Я видела, как его лицо стало каменным, когда он читал. Потом он медленно, будто в замедленной съёмке, протянул телефон мне.
— Читай. И не говори потом, что я не пытался.
Я взяла аппарат. Сообщение Димы было длинным, написанным с видимым усилием.
«Мама, Света, все. Разговор нужен серьёзный. Аня не с потолка цифры взяла. Я проверил чеки. Действительно, мы тратим на праздник больше 40 тысяч только на продукты. И это без учёта работы. Она семь лет готовила для всех, и это правда, что никто не помогал и не предлагал денег. Я тоже виноват, что не замечал, как ей тяжело. Мы с Аней устали от такой организации. Предлагаю два варианта. Первый: идём все в ресторан «Заря» (я посмотрел, у них банкет 3500 с человека). Скидываемся поровну. Второй: отмечаем отдельно, каждый у себя или в тесном кругу. Обижаться друг на друга не будем. Решайте.»
Под ним уже бушевала лавина ответов.
Свекровь: «Дмитрий, это твои слова? Или она тебя заставила это написать? Ты предаёшь семью из-за каприза жены?»
Света: «ВАУ!!! Братик, тебя подменили что ли? 3500 с носа?! Да вы там с ума посходили оба! Это грабёж средь бела дня!»
Света (вторым сообщением): «И что значит «отдельно»? Вы что, хотите лишить маму праздника с внуками? Это эгоизм чистой воды!»
Игорь: «В ресторане — не наш формат. Шумно, дорого, еда невкусная.»
Кристина: «Дядя Дима, это вообще жесть… 😔»
Я читала и чувствовала, как в груди вновь закипает знакомая ярость, но теперь к ней примешивалось горькое удовлетворение. Они не видели проблемы. Они видели лишь угрозу своему удобному миру, где все крутилось вокруг их желаний.
Дима стоял, опершись о холодильник, и смотрел в окно.
— Ну? — спросил он, не оборачиваясь. — Довольна результатом? Мама сказала, что я предатель.
— А я, выходит, главный эгоист и скандалистка, — отозвалась я, возвращая ему телефон. — Знаешь, что меня больше всего бесит? Они даже не попытались понять. Не сказали: «Ой, а мы и не думали, что так дорого». Просто сразу в атаку. Нас с тобой.
Он повернулся. На лице у него была усталость до самого дна.
— Они всегда так. Это… защитная реакция. Они не умеют по-другому.
— Пора научиться, — холодно сказала я. — Или не общаться.
В чате появилось новое сообщение. От Светы. Длинное, видимо, обдуманное.
«Ладно. Понимаю, вам тяжело финансово (хотя раньше как-то справлялись). И Аня, видимо, устала. Мама очень расстроена, плачет. Предлагаю цивилизованный компромисс. Мы составляем меню попроще и САМИ закупаем все продукты, привозим вам. Аня только готовит на нашей же кухне. И мы, конечно, поможем с уборкой после. Так все в плюсе: мама с внуками, мы все вместе, и Аня не несёт расходов. Обсуждаем?»
Я громко рассмеялась. Это был нервный, сухой, безрадостный смех.
— Видишь? Видишь этот «компромисс»? Они привезут мне дешёвую колбасу и майонез в ведре. Я потрачу те же три дня, стоя у плиты.
А «помощь с уборкой» — это Кристина, которая полчаса покрутится со шваброй для сторис, а потом сядет на диван. Это гениально! Они снова получают всё, лишь немного сократив свои издержки на еде. Я остаюсь рабыней на кухне.
Дима прочитал и зажмурился. Ему, видимо, впервые стало по-настоящему стыдно за них. Или, может быть, он наконец увидел эту схему в её неприкрытом виде.
— И что ты ответишь? — спросил он тихо.
— Я уже всё ответила. Ты написал всё правильно. Отдельно или ресторан. Третьего не дано.
Но чат продолжал жить своей жизнью. Под сообщением Светы собралась целая солянка.
Свекровь: «Разумное предложение. Дмитрий, уговори Анну. Ведь это для общего блага.»
Игорь: «Норм вариант. Я могу купить мяса на шашлык, если что.»
Кристина: «Я оформлю! Будет красиво, я обещаю!»
Они уже решили. Без нашего согласия. Они просто проголосовали за удобный для них вариант и ждали, что мы с радостью примем его.
Дима снова взял телефон. Его пальцы снова замерли над клавиатурой. Он посмотрел на меня. В его взгляде уже не было прежней растерянности. Была решимость, пусть и мрачная.
— Не отвечай, — сказала я. — Проигнорируй. Любой ответ — это уже обсуждение их условий. А мы свои условия уже выдвинули. Пусть теперь они выбирают.
Он кивнул и положил телефон в карман.
— Ладно. Режим тихого игнора. Но, Ань… Они не отстанут. Они будут давить. Особенно мама.
— Пусть давят, — я подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. — Я научилась не прогибаться. Семь лет тренировки.
Мы простояли так в тишине несколько минут, каждый со своими мыслями. В этой тишине не было мира, но было перемирие между нами. Общий фронт против общего, как оказалось, врага.
И тут в кармане у Димы снова зазвонил телефон. Он вздохнул, достал его. Посмотрел на экран. И его лицо изменилось. Это был не гнев, не раздражение. Что-то другое. Он протянул телефон мне.
На экране светилось не имя из семейного чата. Это была моя младшая сестра, Лиза.
— Бери, — сказал Дима. — Может, хоть кто-то нас поддержит.
Я взяла трубку, с невольной тревогой в голосе.
— Лиз, привет, всё в порядке?
— Привет! — её голос звенел, как всегда, жизнерадостно и беззаботно. — У нас как раз с Сашкой возникла дилемма. Его родители улетели в Сочи, а мои с друзьями на дачу. Мы тут думаем, куда себя на Новый год деть. Не прибьёмся ли к вам? Я торт фирменный обещаю — тот самый, с малиной! И мы не просто так, мы полномасштабно помоем всю посуду, я клянусь! Дима шашлык пусть делает, а мы всё остальное. Можно?
Я от неожиданности прислонилась к стене. Глаза вдруг наполнились предательскими слезами. Не от обиды. От контраста. От этой простой, нормальной человеческой просьбы, в которой было и предложение помощи, и уважение, и желание быть вместе без эксплуатации.
— Лиз… — я сглотнула комок в горле. — Да, конечно. Только… тут небольшая семейная война. Мы, возможно, будем отмечать в очень тесном кругу.
— Ой, а мы и не против тесного круга! — весело отозвалась сестра. — Главное — без истерик и наглых родственников. Мы про таких наслушались. Так договорились? Я уже радуюсь!
Мы договорились. Я опустила телефон и посмотрела на Диму. Слёзы текли по моим щекам, но я улыбалась.
— Это Лиза. Они с мужем хотят к нам. С тортом и с готовностью мыть посуду.
Он смотрел на меня, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.
— Ну вот. У нас уже есть гости. Настоящие.
В эту секунду его телефон, лежавший на столе, яростно завибрировал, заглушённо урча в дереве. На экране опять светилось «Света». Мы переглянулись. И впервые за этот вечер мы оба тихо, беззвучно рассмеялись. Это был смех облегчения, смех над абсурдом и смех маленькой, но уже одержанной победы над хаоссом.
Они там решали свою судьбу без нас. А мы тут уже строили планы на свой, новый праздник.
Утро после скандала было странным. Тишина. Но не мирная, а напряжённая, будто после урагана, который лишь временно отступил. Дима ушёл на работу, оставив свой телефон на тумбе — «чтобы не искушали». Мой был заряжен на сто процентов и лежал передо мной на столе, рядом с ноутбуком.
Я выпила кофе и открыла общий чат.
За ночь там ничего нового не появилось, только наше вчерашнее противостояние застыло, как сцена битвы на утро после. Предложение Светы о «компромиссе» висело без ответа, и это, видимо, бесило их больше всего. Они привыкли к немедленной реакции, к моим уступкам.
Но сейчас всё было иначе. Звонок Лизы стал тем якорем, который не дал мне сорваться в пучину гнева или, наоборот, в раскаяние. У меня появилась точка опоры. И теперь я могла действовать не из эмоций, а из холодного расчёта.
Я открыла браузер. Вспомнила, как в институте мы проходили основы гражданского права. Потом погрузилась в изучение. Не глубоко, нет. Но достаточно, чтобы чётко разделить две юридические категории: аренда помещения и оказание услуг.
Через два часа у меня был готов текст. Не эмоциональный крик души, а деловое письмо. Я открыла чат и, не глядя на старые сообщения, начала набирать. Медленно, проверяя каждую формулировку.
«Добрый день всем.
В ответ на предложение Светланы о «компромиссе» вынуждена дать разъяснения, чтобы избежать дальнейших недопониманий.
Ситуация имеет два возможных юридических толкования.
1. Аренда жилого помещения для проведения мероприятия. В этом случае я, как собственник (совладелец), предоставляю вам площадь для праздника на оговорённый срок. Мои обязанности: обеспечить доступ и рабочее состояние коммуникаций. Ваши обязанности: оплатить аренду (рыночная стоимость подобной услуги в нашем районе — от 5000 руб./сутки), соблюдать чистоту и тишину, не наносить ущерб. Приготовление пищи и обслуживание в обязанности арендодателя не входит.
2. Оказание услуг по приготовлению пищи и организации застолья (услуги повара и организатора). В этом случае вы являетесь заказчиками, я — исполнителем. Вы предоставляете продукты и рецепты. Я выполняю работу на своей территории, используя своё оборудование. Оплата — почасовая, согласно моим расчётам, либо фиксированная сумма за весь комплекс. Аренда кухни и столовой зоны в этом случае включена в стоимость услуг.
Предложение «мы привозим продукты, а вы готовите» является гибридом, который неудобен обеим сторонам и не имеет чёткого правового поля. Это создаёт риски как для вас (качество приготовления, порча ваших продуктов), так и для меня (неоплачиваемый труд, ответственность за ваше имущество).
Поэтому прошу определиться и дать ответ в формате:
— Вариант А: Арендуем помещение у Анны и Дмитрия на 31 декабря с [время] по [время]. Стоимость — [сумма]. Готовим и убираем самостоятельно.
— Вариант Б: Нанять Анну как повара-организатора. Стоимость — [сумма] по предоплате 50%. Меню и список продуктов согласовываем заранее.
Если ни один из вариантов не устраивает, считаю вопрос организации совместного праздника в нашей квартире закрытым. Готова обсудить встречу в ресторане на условиях, предложенных Дмитрием.
Прошу ответить до конца дня.»
Я перечитала. Проверила. Отправила.
Эффект был мгновенным. Но уже не истеричным. Скорее, ошарашенным.
Первой, как всегда, отреагировала Света, но уже не голосовым, а текстом. Коротко и зло:
— Ты что, совсем тронулась? Какая аренда?! Какие услуги?! Мы же родственники!
Свекровь прислала голосовое. Голос в нём был не гневный, а ледяной, пронизывающий:
— Анна. Я не понимаю, что на тебя нашло. Ты хочешь превратить семью в филиал суда? Ты опозорила себя и нас. Дмитрий, я требую, чтобы ты немедленно приехал и поговорил со мной. Без неё.
Игорь, которого обычно вытянуть из молчания было невозможно, написал три слова:
— Юрист штоле?
Даже Кристина отозвалась смайликом с лицом в медицинской маске.
Но главное — не было встречных предложений. Не было продолжения торга. Был шок. Ясные, жёсткие рамки, в которые они не могли вписать своё привычное «мы родня, поэтому ты должна». Эти рамки были для них как стена.
Мой телефон завибрировал. Личный звонок от Светы. Я впервые взяла трубку. Мне было интересно услышать этот голос без цифрового посредника.
— Ну привет, наша юрист-международник, — её голос шипел, как раскалённое масло. — Ты чего это удумала? Аренда… Ты хочешь, чтобы мы тебе платили за то, что к тебе в гости приедем? Это вообще как?
— Здравствуй, Света, — мой голос звучал спокойно, почти механически. — Я ничего не удумала. Я привела в соответствие твоё предложение с законодательством. Либо ты платишь за помещение, либо за работу. Либо идёшь в ресторан и платишь там. Бесплатный сыр, как известно, только в мышеловке. А я мышеловкой быть не намерена.
— Да ты… Да как ты смеешь! Мы же семья!
— В семье, Свет, уважают труд друг друга. В семье помогают, а не садятся на шею. Ты за семь лет ни разу не спросила, сколько я потратила или сколько сил положила. Теперь, когда я выставила счёт, ты возмущаешься. Где логика?
— Логика в том, что ты скупая и злая баба, которая портит всем праздник! — выкрикнула она и бросила трубку.
Я опустила телефон. Руки не дрожали. Напротив, я чувствовала невероятную, кристальную ясность. Я не ругалась. Я не оправдывалась. Я обозначила границы. И услышала в ответ только оскорбления. Это было показательно.
Через полчаса позвонил Дима. Голос у него был усталый, но твёрдый.
— Мама только что орала на меня полчаса. Говорит, ты окончательно сошла с ума и выжила её из ума коварством. Говорит, раз ты так, то они отметят без нас. В ресторане «Заря». Но… без нас.
— И как ты? — спросила я.
— Сказал, что мы сожалеем о таком решении, но уважаем его. И что с Новым годом их. Она назвала меня предателем ещё раз и повесила.
— Прости, — вдруг вырвалось у меня. — Что втянула тебя в это.
— Да брось, — он вздохнул. — Я сам втянулся. Точнее, меня туда жизнь втянула. Пора было, видимо. Так что… получается, они идут в ресторан, а мы?
— А у нас, — сказала я, и по лицу разлилась улыбка, — будут гости. Лиза с Сашкой. И твой фирменный шашлык. И торт с малиной. И мытьё посуды полномасштабное.
Он хмыкнул на другом конце провода.
— Звучит… по-человечески. Ладно, я вечером. Куплю маринад. Для шашлыка. Нашего шашлыка.
Я положила трубку, подошла к окну. На улице моросил мелкий, противный дождь. Но на душе было светло и пусто. Пусто от старой тяжести, от ожидания подвоха, от чувства долга, который был мне не должен.
В чате всплыло последнее на сегодня сообщение. От Светы. Оно было адресовано, видимо, всем, кроме нас.
«Всем, кто адекватный! Бронируем столик в «Заре» на 31-е. Цена кусается, но хоть нас не будут считать арендаторами и наёмными работниками! Кто с нами — плюсуйтесь в отдельный чат. Всем добра и адекватных родственников!»
Я прочитала, улыбнулась и вышла из общего чата. Без драмы, без объявления. Просто нажала кнопку «Покинуть группу».
Тишина стала окончательной. И в этой тишине зазвучали совсем другие, лёгкие шаги — дети вернулись из школы. И начался наш обычный день. Но это был первый день новой, другой жизни. Где слова «семья» и «уважение» наконец-то стали весить одинаково.
Тридцать первое декабря было другим. Не таким, как всегда. В воздухе не висело предчувствие тяжёлой работы и нервного ожидания. Не было списка из тридцати пунктов, который нужно было успеть выполнить до шести вечера.
Утром мы с Димой поехали на рынок вместе. Впервые. Он вёл машину, а я держала короткий, лаконичный список. Не «щучья икра и осетрина», а «шашлык из свиной шеи, хорошие овощи для гриля, сырная тарелка, фрукты». И ещё ингредиенты для глинтвейна, который мы решили сварить вечером.
— Странно как-то, — сказал Дима, пока мы выбирали мясо. — Не чувствую паники. Как будто что-то забыл.
— Забыл чувство долга перед людьми, которые его не ценят, — ответила я, нюхая пучок розмарина. — Привыкнешь.
Он молча кивнул. В его молчании уже не было обиды или сопротивления. Была усталость, да, но и какое-то облегчение. Как будто он снял тесные, натирающие ногу туфли, в которых ходил годами, и наконец расправил пальцы.
Мы вернулись домой засветло. Дети, заразившись новой, спокойной атмосферой, не скандалили, а помогали разбирать покупки. Младший нанизывал помидоры черри и кусочки перца на шпажки, старшая мыла виноград и раскладывала его по тарелкам.
— Мам, а почему тётя Света и бабушка не придут? — спросила дочь, не поднимая глаз от виноградной грозди.
— Потому что они пошли в ресторан, — честно ответила я.
— А… хорошо, — сказала она просто.
И я поняла, что дети чувствовали ту же натянутую, фальшивую атмосферу, что и я. Просто не могли это выразить.
В пять вечера, когда по старому сценарию я должна была уже час как стоять у раскалённой плиты, мы все сели в гостиной смотреть «Иронию судьбы». Дима поставил мясо мариноваться, и от него пахло не нервной дрожью, а паприкой и чесноком. Запах был простой и очень вкусный.
В половине седьмого раздался звонок в дверь. Я открыла. На пороге стояли Лиза и её Сашка, оба с полными руками. Лиза несла огромную коробку, от которой пахло шоколадом и малиной, а Сашка — ящик с мандаринами и бутылку хорошего итальянского вина.
— Входите, родные! — я обняла сестру, и она звонко чмокнула меня в щёку.
— Привет! О, я чувствую, здесь пахнет праздником, а не нервным срывом! — весело заявила Лиза, проходя в коридор.
Они разулись, повесили куртки, и сразу, без просьб, пошли на кухню помогать. Сашка, инженер-механик с золотыми руками, сразу завладел балконным грилем, куда Дима уже вынес угли. Мужчины засуетились вместе, обсуждая тягу и оптимальную температуру. Лиза, сняв свои длинные, лакированные ногти, взялась резать сыры тончайшими ломтиками, а я поставила варить глинтвейн.
— Рассказывай, рассказывай, — приставала Лиза, ловко орудуя ножом. — Я так понимаю, тут была ядерная война?
— Была, — кивнула я, бросая в кастрюлю палочку корицы. — Закончилась безоговорочной капитуляцией одной из сторон. Нашей.
— Нашей? — удивилась сестра.
— Да. Мы капитулировали перед здравым смыслом. И перед собственным достоинством.
Мы накрыли на стол вместе. Не вычурно, не с двенадцатью видами салатов, а просто, обильно и вкусно: тарелка с сырами и вяленым мясом, овощи-гриль, маринованные оливки, горячий, дымящийся шашлык, который мужчины внесли с триумфом, и, конечно, тот самый малиновый торт. И глинтвейн, ароматный и согревающий.
Когда в десять вечера мы сели за стол, я оглядела всех. Дима наливал вино, его лицо было спокойным, даже умиротворённым. Дети трещали о чём-то с дядей Сашей. Лиза ловила мой взгляд и подмигивала.
— Ну что, — поднял бокал Дима. — За новый год. За новый… подход.
Мы выпили. И начали ужин. Не было принуждённых тостов о «единстве семьи». Не было критики в мой адрес под видом шуток. Не было тягостного молчания Игоря и фотосессии Кристины. Были разговоры. О планах на каникулы. О смешном случае на работе у Сашки. О том, какую собаку хочет дочь. Простые, человеческие, лёгкие разговоры.
Я встала, чтобы принести соус, и Лиza тут же подскочила:
— Сиди, сиди, я сама! Где он, в холодильнике?
И она принесла. И потом, когда мы ели торт, она первая начала собирать пустые тарелки и относить их на кухню. Без напоминаний.
В пятнадцать минут до полуночи мы включили телевизор. Уселись все вместе на диване и на полу, завернувшись в пледы. Я чувствовала тепло глинтвейна внутри и тепло плеча сестры рядом. Дочь примостилась у меня на коленях.
Начался обратный отсчёт. Пять, четыре, три, два, один…
— С Новым годом! — крикнули мы хором.
Застучали пробки. Дети заливисто смеялись, пытаясь лопнуть хлопушку.
В этот момент мой телефон, лежавший на комоде, тихо вибрировал, отмечая приход сообщений. Я даже не повернула голову. Я обнимала дочь и целовала Диму в щёку. Он обнял меня за плечи и прижал к себе. В его объятиях не было привычного напряжения, будто он ждёт, когда я скажу или сделаю что-то не так. Была просто близость.
— С Новым годом, Ань, — тихо сказал он мне на ухо. — Спасибо.
— За что? — удивилась я.
— За то, что заставила нас всех это пережить. Это было больно, но… правильно.
Мы отпили шампанского. Дети бегали с хлопушками, Лиза и Саша что-то весело спорили о песне, которая звучала по телевизору.
И только потом, уже ближе к часу ночи, когда мы все дружно мыли посуду (действительно все — Дима закатывал рукава, Сашка вытирал, Лиза расставляла по местам, а дети убирали со стола), я вспомнила о телефоне.
Я вытерла руки и подошла к комоду. На экране горели два уведомления. Одно — от неизвестного номера, но с знакомой подписью в preview: «С новым годом. Хоть ты и…». Видимо, от Светы с нового номера, после того как я вышла из чата.
Я даже не стала разблокировать телефон, чтобы дочитать.
А второе было из общего чата, в котором я уже не состояла. Но система показывала предпросмотр. Оно пришло в 23:50. От Светы. Видимо, она забыла, что я вышла.
На превью было видно: «Всем привет с нашего весёлого банкета в «Заре»! Всё супер, но ооочень дорого, конечно. А вы как? Наверное, скучно дома… 😉»
Я рассмеялась. Искренне, громко. Все обернулись.
— Что такое? — спросила Лиза.
— Ничего, — я стёрла уведомления, положила телефон обратно экраном вниз и вернулась к раковине, беря в руки следующую тарелку. — Просто кто-то пытается казаться счастливее, чем есть на самом деле. А у нас, знаешь… всё по-настоящему.
Я посмотрела на свою кухню, полную близких, смеющихся людей, на стол, заваленный не горой грязной посуды от десяти человек, а скромным беспорядком от шестерых, который мы вместе быстро приводили в порядок. И почувствовала то, чего не чувствовала много лет в этот праздник: лёгкость. Простую, ничем не омрачённую радость от того, что тебя окружают именно те, с кем ты хочешь быть. Без долга. Без принуждения. По велению сердца.
Новый год только начался, а он уже был лучшим за последние семь лет.
Первого января я проснулась оттого, что в лицо мне светило зимнее, яркое и бесстыжее солнце. Лучи его лежали на одеяле, на полу, на стуле, где были навалены мои вещи. Я лежала неподвижно, прислушиваясь.
В доме царила тишина, но не та, пугающая, после бури, а мягкая, сонная, бархатная. Из детской доносилось ровное дыхание — дети спали. Из гостевой комнаты — тихий храп Сашки, похожий на работу далёкого двигателя. Дима спал рядом, повернувшись ко мне спиной, уткнувшись лицом в подушку.
Я медленно, чтобы не скрипеть пружинами, поднялась и села на краю кровати. В голове не было привычного новогоднего похмелья — ни от алкоголя, ни от эмоций. Была только лёгкая, приятная пустота, будто весь накопившийся за годы мусор — обиды, ожидания, усталость — вымели одним решительным порывом ветра.
Я накинула халат и на цыпочках вышла на кухню.
И застыла на пороге.
Кухня… сияла. Не в переносном, а в прямом смысле. Стол был пуст и вытерт до блеска. Все поверхности — столешница, плита, раковина — были чистыми и сухими. На разделочной доске аккуратно, под плёнкой, лежали остатки сыра и фруктов. В посудомоечной машине тихо гудели последние тарелки. На самом видном месте, возле чайника, стояла записка на розовом листке, подписанная знакомым размашистым почерком Лизы:
«Дорогие! Уезжаем рано, чтобы успеть к родителям на дачу. Всё вымыли, убрали, разложили по местам. Спасибо за тёплый вечер, это было лучшее 31-е за последние годы! Целуем, Лиза и Сашка. P.S.: Торт оставили вам на доедание, он в холодильнике.»
Я подошла к окну и отодвинула штору. На улице лежал белый, чистый снег, выпавший ночью. Всё было залито слепящим утренним светом. Идиллическая картинка. Но сейчас она не казалась фальшивой. Она была настоящей, потому что и у меня внутри было так же — чисто, светло и спокойно.
Я поставила чайник, достала две кружки. Пока вода закипала, я обошла квартиру. В гостиной — порядок. Пледы аккуратно сложены на диване, хлопушки собраны в пакет. На балконе стоял остывший, вычищенный гриль. Ничего не валялось, не было чувства, что за праздником следует каторга по наведению порядка. Всё уже было сделано. Вместе.
Чайник зашумел. Я заварила чай и села у окна, смотря, как на соседской крыше важно расхаживает ворона.
Позади меня раздались шаркающие шаги. Дима, в мятых пижамных штанах и с взъерошенными волосами, прошёл на кухню, потягиваясь.
— М-м-м… Доброе утро, — пробормотал он хриплым от сна голосом и потянулся к кружке. — О, ты уже чай сделала. Герой.
— Не я одна герой, — улыбнулась я, кивая на чистую кухню. — Посмотри.
Он обвёл взглядом помещение, и на его лице медленно растеклось выражение глубочайшего изумления и облегчения.
— Ого… Они и правда всё…
— Всё, — подтвердила я. — Без напоминаний. Без нытья. Просто потому, что они гости, а не захватчики.
Он сел напротив меня, обхватив горячую кружку ладонями.
— Странно, — сказал он после паузы. — Ни звонков, ни сообщений. Тишина.
— Они в ресторане отметили, — напомнила я. — Дорого, но весело. Наверное, сейчас тоже спят.
Дима вздохнул, смотря в свой чай.
— Я всё утро думал… Мама не поздравила. Ни в личку, ни в общем. Ничего. Обычно в полночь первая звонит.
В его голосе не было обиды. Была констатация факта. Горького, но факта.
— А ты? — спросил он, подняв на меня глаза.
— Мне прислали. От Светы. Я не читала. Удалила.
Он кивнул. Потом неожиданно спросил:
— А мы что, в ссоре теперь навсегда?
Я подумала, отхлебнув чаю.
— Не знаю. Это зависит не только от нас. Но если для того, чтобы не ссориться, мне нужно снова три дня пахать на кухне и смотреть, как они критикуют мои шторы… то пусть лучше будет тишина.
Он молчал, и я видела, как в нём борются старые установки с новой, непривычной реальностью. Но когда он заговорил, в его голосе была твёрдость.
— Да. Ты права. Мы своё предложение сделали. Ресторан или отдельно. Они выбрали. Значит, так теперь и будет.
Он допил чай, поставил кружку в раковину и подошёл ко мне. Обнял сзади, положив подбородок мне на макушку. Мы молча смотрели в окно.
— Знаешь, — прошептал он. — В следующем году, может, правда куда-нибудь съездим? Необязательно в ресторан. В коттедж какой-нибудь. Только мы и дети. Или с Лизой, если захочет. Готовить на мангале, гулять в лесу…
— Звучит идеально, — прошептала я в ответ, закрывая глаза и чувствуя тепло его рук. Впервые за многие годы планы на следующий Новый год не вызывали у меня сжатия в желудке. Они вызывали лёгкое, приятное предвкушение.
В этот момент в его кармане, на столе, завибрировал телефон. Один раз. Пришло одно сообщение. Мы оба вздрогнули от неожиданности, переглянулись. Дима медленно потянулся, достал аппарат, взглянул на экран. Его лицо ничего не выразило.
— Мама, — сказал он. — Поздравляет. Пишет: «С Новым годом. Будьте здоровы.»
Коротко. Сухо. Без «дорогие», без «сынок», без смайликов. Просто отчёт, как телеграмма. Но это было признание. Признание того, что мы — отдельная единица. Не приложение к их празднику, а самостоятельная семья со своим уставом.
— Отвечать будешь? — спросила я.
— Отвечу, — кивнул он. — Также. Коротко и вежливо. А потом… потом выключу телефон. На весь день. Хорошо?
Я кивнула. Он быстрыми движениями больших пальцев набрал что-то, отправил. Потом зажал кнопку питания и положил чёрный, безмолвный прямоугольник обратно на стол.
Он обернулся ко мне. И на его лице впервые за многие дни появилась не вымученная, а самая настоящая, спокойная улыбка.
— Так… Что будем делать в первый день нового года, который начался без скандала?
— А давай, — сказала я, вставая и беря его за руку, — разбудим детей, нарежем тот самый торт с малиной на завтрак, включим какой-нибудь дурацкий мультик и будем весь день валяться. Без планов. Без обязательств. Просто будем.
— Будем, — согласился он.
И мы пошли будить детей. Лучи солнца заливали чистую, уютную, нашу кухню. И было тихо. Но это была та самая, золотая тишина, которая наступает после того, как, наконец, сказали всё, что долго держали в себе. И услышали в ответ не крик, а молчание, которое стоит больше тысячи слов. Молчание, в котором рождается новая, настоящая жизнь.