Тяжелый запах вчерашнего веселья — смесь мандаринов, заветренного оливье и дешевого алкоголя — висел в квартире плотным облаком, от которого у Тани начинала болеть голова. Второе января. Самый тоскливый день в году, когда праздник уже кончился, а гора грязной посуды в раковине напоминала Эверест, который ей предстояло покорить в одиночку.
Таня, женщина сорока пяти лет, с мягким лицом и вечно виноватым взглядом, сидела за кухонным столом, обхватив руками чашку с остывшим чаем. Перед ней лежал калькулятор и стопка чеков. Цифры не сходились. Точнее, они сходились, но результат был настолько плачевным, что хотелось выть.
— Двенадцать тысяч на мясо и деликатесы, пять — на алкоголь, овощи, фрукты... Итого почти тридцать, — прошептала она, чувствуя, как внутри нарастает холодный ком обиды. — А договаривались по пять с семьи.
Договор был «железный». Свекровь, Лариса Ивановна, еще в середине декабря заявила: «Танечка, в этом году собираемся у вас. Квартира большая, ты готовишь божественно. Скидываемся по-честному, по пять тысяч с пары. В наше время, знаешь ли, на пенсию не разгуляешься, но и праздник должен быть достойным».
Таня, как всегда, согласилась. Она не умела отказывать. Тем более что муж, Стас, так радовался возможности собрать всю семью. Стас был мужчиной крупным, громогласным, вспыльчивым, но с сердцем мягким, как воск, когда дело касалось жены. Он работал на двух работах, чтобы Таня могла заниматься домом и не считать копейки, но даже его заработков не хватало на аппетиты его родни.
В дверь позвонили. Таня вздрогнула. Кого еще принесла нелегкая? На пороге стояла золовка Аня со своим мужем Димой. Аня, высокая, костлявая, с вечно поджатыми губами, держала в руках какой-то пакет. Дима, с одутловатым после праздников лицом, переминался с ноги на ногу.
— Привет, хозяюшка! — Аня по-хозяйски прошла в коридор, даже не спросив разрешения. — Мы тут подумали, чего добру пропадать? Доедать пришли. Мама сейчас тоже подтянется.
Таня растерянно моргнула.
— Проходите... Чай будете?
— Какой чай? — хохотнул Дима, плюхаясь на диван в гостиной. — Опохмелиться бы. У вас там коньячок оставался, я помню.
Через десять минут в квартиру вплыла Лариса Ивановна. В норковой шапке, которую она не снимала даже в помещении, чтобы не испортить укладку, она напоминала старую генеральшу.
— Ну что, детки, продолжаем банкет? — провозгласила она, усаживаясь во главе стола. — Таня, мечи на стол. Что там, холодец остался?
Таня молча начала накрывать. Ей было физически больно смотреть, как Дима вилкой ковыряет в миске с салатом «Цезарь», выбирая креветки, которые она покупала по акции, экономя на себе.
— Слушай, Тань, — прочавкал Дима, — а мясо-то вчера жестковато было. Пересушила ты говядину.
— Нормальное мясо, — тихо возразила Таня, вытирая руки о передник. — Я его в киви мариновала. Знаете такой секрет? Кислота киви расщепляет белок, и даже самый недорогой кусок становится мягким за полчаса. Главное — не передержать, иначе в паштет превратится.
— Ой, не учи нас жить, — скривилась Аня. — Вечно ты со своими «лайфхаками». Лучше бы вырезку нормальную купила, а не эти обрезки. Кстати, о покупках.
Аня отложила вилку, вытерла губы салфеткой и достала из сумки блокнот. Воздух в кухне мгновенно наэлектризовался.
— Мы тут с Димой и мамой посчитали, — начала золовка менторским тоном, — насчет нашего взноса в пять тысяч.
Таня облегченно выдохнула. Ну, слава богу. Сейчас отдадут деньги, и дыра в бюджете хоть немного закроется. Ей ведь еще сапоги зимние нужны были — у старых подошва треснула.
— Да, — кивнула Таня. — Я как раз чеки собрала. Вышло даже больше, чем мы думали, но я лишнего не прошу. Только то, о чем договаривались.
Лариса Ивановна поджала губы и закатила глаза, словно услышала невероятную глупость.
— Танечка, милая, ты не поняла, — елейным голосом произнесла свекровь. — Мы ведь пришли не с пустыми руками. Подарки — это тоже деньги.
— Какие подарки? — опешила Таня.
— Как какие? — возмутилась Аня. — Мы вам подарили набор постельного белья! Сатин, между прочим! Три тысячи стоит. А мама принесла вазу хрустальную. Это вообще винтаж, память!
Таня посмотрела на коробку с бельем, валявшуюся в углу. Дешевая синтетика, «полисатин», на котором спать — только потеть и чесаться. Красная цена ему — рублей восемьсот на распродаже. А ваза... Эту щербатую вазу Лариса Ивановна пыталась передарить им уже третий год подряд.
— Подождите, — голос Тани дрогнул. — Мы же договаривались. Пять тысяч — это на стол. Подарки — это дело добровольное. Мы вам тоже подарили: маме — тонометр дорогой, Ане — сертификат в косметику, Диме — набор инструментов. Мы же это не вычитаем!
— Ну ты сравнила! — взвизгнула Аня. — У вас доходы другие! Стас пашет, а Дима пока в поиске себя. И вообще, мы ели мало. Я вообще на диете, только грибочки клевала. С чего я должна платить за твои разносолы, которые ты сама и наготовила, чтобы перед нами выпендриться?
— Короче, — вступил Дима, наливая себе остатки коньяка. — Мы посчитали: белье — три тысячи, ваза — две тысячи. Итого — пять. Мы свой взнос закрыли натурой. Так что мы в расчете. А, нет, погоди... Мы еще такси вызывали вчера, пятьсот рублей. Так что это вы нам должны пятихатку.
У Тани перехватило дыхание. Слезы, горячие и злые, подступили к горлу. Она смотрела на этих людей — родню мужа, «семью» — и видела не лица, а жадные, чавкающие маски. Она два дня стояла у плиты, резала, парила, жарила, сбила ноги, потратила все свои заначки, а теперь ей предъявляют счет за их же визит?
— Вы... вы серьезно? — прошептала она.
— Абсолютно, — отрезала Лариса Ивановна. — И не надо делать из себя жертву, Таня. Ты хозяйка, это твоя обязанность — гостей принимать. А деньги клянчить у родственников — последнее дело. Стыдно должно быть.
В этот момент в прихожей хлопнула дверь. Вернулся Стас. Он ездил в гараж, чтобы забрать зимнюю резину, и не застал начало «семейного обеда». Войдя на кухню, он сразу почуял неладное. Таня стояла у раковины, плечи её вздрагивали, она беззвучно плакала, вытирая лицо кухонным полотенцем.
— Что происходит? — голос Стаса прозвучал низко, как рокот приближающейся грозы.
— О, Стасик! — защебетала Лариса Ивановна. — Садись, сынок. Мы тут с Таней дебет с кредитом сводим. Объясняем ей, что в семье не всё деньгами меряется.
— Каким дебетом? — Стас подошел к жене, положил тяжелую руку ей на плечо и развернул к себе. Увидев её заплаканное лицо, искаженное унижением, он побелел. — Кто тебя обидел?
Таня не могла говорить, она просто ткнула пальцем в блокнот Ани, где корявым почерком было выведено: «Долг Тани нам — 500 рублей».
Стас взял блокнот. Прочитал. Медленно перевел взгляд на сестру, потом на мать, потом на жующего Диму.
— Это что? — тихо спросил он.
— Ну... это расчет, — неуверенно начала Аня, чувствуя, как уверенность улетучивается. — Мы же подарки принесли... Белье... Вазу...
Стас молча подошел к углу, где лежала коробка с бельем. Взял её. Потом взял со стола «винтажную» вазу.
— Белье — синтетика, на которой даже собака спать не будет, — чеканя слова, произнес он. — Ваза эта стояла у нас в серванте, когда мне было десять лет, потом ты, мама, её забрала, а теперь принесла обратно как подарок?
— Как ты разговариваешь с матерью! — вспыхнула Лариса Ивановна. — Мы к вам с душой!
— С душой? — Стас швырнул коробку с бельем прямо на колени Диме. Вазу он с грохотом поставил перед матерью. — Вы сожрали на тридцать тысяч. Выпили на десятку. Таня двое суток не спала. А теперь вы требуете, чтобы она вам доплатила за ваше присутствие?
— Стас, ты чего... — промямлил Дима, пытаясь встать.
— Сидеть! — рявкнул Стас так, что зазвенели стекла в серванте. — Слушайте меня внимательно, дорогие родственнички. С этого дня лавочка закрыта. Халявы не будет.
Он подошел к столу, вырвал листок из блокнота Ани, скомкал его и бросил в тарелку с недоеденным холодцом.
— Либо вы сейчас кладете на стол десять тысяч — пять за вашу семью, Аня, и пять за тебя, мама, так как ты ела и пила за троих, — либо вы выметаетесь отсюда и забываете дорогу в этот дом.
— Ты выгоняешь мать?! — театрально схватилась за сердце Лариса Ивановна. — У меня давление!
— У Тани тоже давление, — ледяным тоном ответил Стас. — Только она молчит и терпит. А вы на шею сели и ноги свесили. Деньги на стол. Или вон.
В кухне повисла тишина. Было слышно, как капает вода из крана. Аня переглянулась с Димой. Поняв, что брат не шутит и привычная схема «подавить на жалость» не сработает, она с ненавистью полезла в кошелек.
— На, подавись! — она швырнула две пятитысячные купюры на стол. — Больше ноги моей здесь не будет! Жлобы!
— И слава Богу, — спокойно ответил Стас. — Забирайте свои подарки. И холодец можете забрать. В пакетик завернуть?
— Пошли отсюда, мама! — взвизгнула Аня, хватая под руку растерянную Ларису Ивановну. Дима, прихватив коробку с бельем, поспешил к выходу, бурча что-то про «неадекватных».
Хлопнула входная дверь. Стало тихо.
Таня стояла, прижав руки к груди, и не верила своим ушам. Впервые за двадцать лет брака Стас так жестко поговорил с матерью и сестрой. Обычно он просил потерпеть, сглаживал углы.
Стас подошел к столу, взял купюры и вложил их в руку Тани. Его руки все еще дрожали от гнева.
— Прости меня, Танюша, — глухо сказал он, обнимая её и утыкаясь лицом в её волосы, пахнущие кухней и усталостью. — Прости, что позволял им тебя использовать как прислугу.
Таня уткнулась носом в его плечо. Слёзы снова потекли, но теперь это были слезы облегчения. Ушел тот липкий страх и чувство несправедливости, которое давило на грудь все праздники.
— Стас, а как же мама? «Она ведь обиделась...» —тихо спросила она.
— Ничего, — твердо ответил муж. — Обида пройдет, когда ей что-нибудь понадобится. Моя семья — это ты. И я не позволю никому вытирать об тебя ноги. Даже собственной матери.
Он посмотрел на стол, заваленный остатками еды.
— Давай всё это выбросим? Или нет, оставим только мясо. То, которое с киви. Оно и правда вкусное. А остальное — в мусор. И завтра пойдем покупать тебе сапоги. Самые лучшие.
Таня улыбнулась сквозь слезы. Впервые за эти дни она почувствовала, что Новый год действительно наступил. И это был год, когда она наконец-то перестала быть для всех удобной, став для мужа — единственной и самой важной.
Она подошла к окну. На улице падал густой снег, скрывая следы уехавшего такси. В квартире становилось тихо и спокойно, исчез тот давящий шум и фальшь. Стас обнял её сзади, положив подбородок на макушку.
— Знаешь, — шепнул он, — а ведь они больше не приедут. Боятся.
— И пусть, — выдохнула Таня, чувствуя, как с души падает последний камень. — Зато мы остались.
Она знала, что завтра будут звонки, манипуляции через дальних родственников и рассказы о «неблагодарных детях». Но это будет завтра. А сегодня у них был вкусный чай, маринованное в киви мясо и самое главное — чувство собственного достоинства, которое, как оказалось, стоит гораздо дороже любых подарков.