Либо твоя мать уезжает, либо я ухожу — не выдержал муж. — Я терплю уже две недели, но командовать в нашем доме она не будет.

Катя стояла у плиты, помешивая деревянной ложкой овощное рагу. Запах лука, моркови и сладкого перца обычно успокаивал её, но сегодня даже он не помогал. Со спины она чувствовала на себе тяжёлый, оценивающий взгляд.

— Картошку надо было мельче резать, Катерина. И морковку соломкой, как я показывала. Так она быстрее приготовилась, — раздался из-за спины голос Людмилы Ивановны. — Мой Сережа, царство ему небесное, обожал, когда я так делала.

Катя сжала ложку так, что костяшки пальцев побелели. «Мой Сережа». «Я показывала». «Надо было». Две недели. Всего две недели с того момента, как свекровь, у которой якобы прорвало трубу во время ремонта у соседей сверху, переступила порог их квартиры с небольшой сумкой «на недельку, пока не приведут в порядок».

Она медленно выдохнула, повернулась и попыталась улыбнуться.

— Спасибо, Людмила Ивановна, учту. Муж любит именно так, как я готовлю.

— Егорушка мой просто не знает, как может быть вкуснее, — отрезала свекровь, поправляя на себе вязаную кофточку. Она подошла к столу и без спроса подвинула солонку. — Вот. Она должна стоять рядом с перечницей, а не у чайника. Порядок в мелочах — порядок в голове.

Из комнаты вышел Егор, ихтиандром проскользивший между женой и матерью последние три дня. Он выглядел уставшим, на лице — тень от невыспавшихся ночей, проведённых на диване в гостиной, потому что его мать занимала их с Катей спальню («У меня спина болит, ортопедический матрас нужен, вы молоды, потерпите»).

— Пахнет хорошо, — тихо сказал он, пытаясь поймать взгляд жены.

Катя увидела в его глазах извинение и ту самую беспомощность, которая злила её всё сильнее с каждым днём. Он не мог сказать «нет». Никогда не мог. Его «неделя» гостевания плавно перетекла во вторую, а тонкие намёки Кати о том, что, может, уже всё отремонтировали, Людмила Ивановна парировала тяжкими вздохами об одиночестве, предательстве управляющей компании и боли в суставах.

— Садись, Егорушка, сейчас покушаешь, — свекровь уже хлопотала вокруг стола, расставляя тарелки так, как считала нужным. Катина аккуратная сервировка была немедленно изменена. — Катерина, а ты где салат-то поставила? Опять в холодильнике? Его на стол надо, чтобы остыл до комнатной температуры, а не ледяным был.

— Я люблю прохладный салат, — снова попыталась вставить слово Катя, чувствуя, как терпение начинает превращаться в мелкую, острую дрожь внутри.

— Вредно это. Для желудка вредно. Ты потом с гастритом мучиться будешь, а нам, старикам, внуков нянчить.

Это была уже открытая провокация. Тема детей была болезненной и глубоко личной. Катя замолчала, её лицо застыло.

Обед прошёл в почти полной тишине, если не считать комментариев Людмилы Ивановны о количестве соли в рагу и недостаточной прожарке мяса. Егор молча копался в тарелке, не поднимая глаз.

После обеда Катя, собрав посуду, скрылась на кухне. Она включила воду, чтобы заглушить звуки, и облокотилась о раковину, закрыв глаза. Она слышала голоса из гостиной. Низкий, виноватый — Егора. И властный, настойчивый — его матери.

— …и шторы эти тюлевые надо сменить. Практичности ноль. Я в магазине видела отличные римские, на дистанционном управлении…

— Мам, это её выбор…

— Её выбор! А жить-то здесь тебе. И мне сейчас. Ты посмотри на обои в прихожей — где она такую мрачнятину нашла? Давай я завтра схожу, подберу что-то светленькое, жизнерадостное…

Катя резко выключила воду. Её выбор. Её дом. Её жизнь, в которую вломился чужой человек и методично, день за днём, расставлял всё по-своему. Она вытерла руки и твёрдым шагом пошла в спальню, которую теперь делила с мужем только номинально, так как Людмила Ивановна постоянно заходила туда «за ниточкой», «посмотреть погоду по телевизору» или «просто поговорить».

Она хотела просто полежать в тишине. Но, открыв дверь, замерла. На её прикроватной тумбочке, рядом с фотографией их свадьбы, лежал раскрытый блокнот в кожаной обложке. Её личный дневник. Тот самый, в который она выплёскивала всю свою усталость, злость и отчаяние последних дней.

По спине пробежал ледяной холод. Она никогда не оставляла его на виду. Всегда убирала в ящик.

В дверном проёме появилась Людмила Ивановна. В её руках была сложенная кофта.

— Ой, Катенька, а я тут кофту Егору искала… — её взгляд скользнул по блокноту, и в глазах мелькнуло что-то неуловимое. — Интересные у тебя… записи. Пишешь, как тяжело тебе с нами, стариками. «Дышать не даёт». Поэтично.

Голос её был сладким, как сироп, но каждый звук вонзался в Кату, как игла. Унижение, ярость и чувство тотального нарушения границ слились в один сокрушительный ком в горле.

— Вы… читали мой дневник? — выдавила Катя, и её голос прозвучал хрипло и чужо.

— Читала? Нет, что ты. Он просто был открыт. Я мимо проходила, взгляд упал. Неприлично, конечно, такие мысли на бумаге держать. Мужу своему, который кормит-поит, плохое желать. «Хочется, чтобы она исчезла». Это про кого, интересно?

Катя не помнила, как вышла из комнаты, как прошла через гостиную, где Егор, наконец, поднял на неё глаза. Она видела только его лицо — растерянное, испуганное её видом.

— Всё, — тихо сказала она. Потом громче, глядя прямо на него, игнорируя присутствие его матери. — Всё, Егор. Я больше не могу.

— Кать, что случилось? — он встал, сделал шаг к ней.

— Случилось то, что я две недели живу в своём доме, как на вулкане! Со мной не разговаривают — мне указывают. Мою еду критикуют. Мой интерьер хают. А теперь ещё и мои личные вещи роются! Мой дневник, Егор! Мой!

Людмила Ивановна вышла из спальни с видом оскорблённой невинности.

— Да что ты раздухарилась-то, Катерина? Я же не со зла. Да и пишешь ты вещи… некрасивые. Не по-семейному.

— Молчите! — крикнула Катя, впервые за все две недели повысив голос на свекровь. — Это мой дом! Вы здесь гостья! Гостья, которая задержалась!

В комнате повисла гробовая тишина. Егор стоял, будто парализованный, его взгляд метался между плачущей от ярости женой и матерью, у которой от неожиданности даже округлились глаза.

И тут в нём что-то переключилось. Может, накопившаяся усталость. Может, вид слёз жены, которую он действительно любил. А может, осознание, что мать перешла последнюю, невидимую, но такую важную черту.

Он выпрямился. Голос его, когда он заговорил, был низким, хриплым, но абсолютно чётким. В нём не было ни капли прежней нерешительности.

— Мама, — сказал он, глядя не на Катю, а прямо на Людмилу Ивановну. — Упакуй вещи.

Свекровь аж попятилась.

— Что? Егорушка, ты что это?

— Я сказал: упакуй вещи. Завтра я отвезу тебя обратно. В твою квартиру. Соседи сверху уже всё отремонтировали две недели назад, я звонил в УК сегодня.

Катя замерла, не веря своим ушам. Людмила Ивановна побледнела.

— Ты… ты выгоняешь меня? Родную мать? Из-за неё? — её палец дрожал, указывая на Катю.

Егор медленно повернул голову. Его глаза были полны не злости, а бесконечной усталости и твёрдой, окончательной решимости. Он посмотрел на Катю, потом снова на мать.

— Либо ты уезжаешь, либо ухожу я, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень. — Я терпел две недели. Но командовать в нашем доме ты не будешь. Никогда.

Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в ошеломлённой тишине.

— Выбирай.

Тишина, наступившая после слов Егора, была густой, звенящей и невыносимой. Казалось, даже воздух в комнате застыл, наполненный электричеством невысказанного шока. Людмила Ивановна стояла, будто её ударили обухом по голове. Её лицо, сначала побелевшее от неверия, медленно начало заливаться нездоровым багровым румянцем. Глаза, обычно такие властные и оценивающие, стали круглыми и влажными, в них читалась неподдельная, животная обида.

— Что? — выдохнула она наконец, и её голос дрогнул. — Ты… ты гонишь свою мать? На улицу? Я тебя на руках носила, Егорушка! Я ночи не спала, когда ты болеел! А она… — свекровь бросила на Катю взгляд, полный такой ненависти, что та невольно отступила на шаг, — она тебе за две года мозги так промыла, что ты родную кровь предать готов?

Егор не отвечал. Он стоял, сжав кулаки, и смотрел в пол. Его решимость, вспыхнувшая ярко минуту назад, казалось, начала давать трещину под тяжестью материнских слов. Катя видела, как дрогнул его подбородок. Внутри у неё всё сжалось в ледяной ком. «Нет, — подумала она с отчаянием. — Только не сейчас. Только не сдавайся».

— Мама, я не гоню тебя на улицу, — тихо, но твёрдо произнёс он, всё ещё не поднимая глаз. — Я сказал — отвезу тебя в твою квартиру. Она цела. Там всё в порядке.

— Цела! — взвизгнула Людмила Ивановна, и в её голосе появились знакомые Кате нотки истерики. — Да я там одна, как перст! У меня давление скачет, сердце колотится! А вы тут вдвоём, молодые, здоровые… Я неделю погостить приехала, родным человеческим теплом поживиться хотела, а вы… вы против меня войну объявили! Из-за какого-то блокнотика!

Это было уже слишком. Унижение, испытанное минуту назад, переплавилось в ярость.

— Это не «блокнотик»! — крикнула Катя, и её голос перехватило. — Это моя личная жизнь! Вы не имели права! Вы здесь два недели всё перевернули с ног на голову, всё критикуете, всё переставляете, а теперь ещё и в душу лезете! Я больше не выдержу!

Она повернулась и почти побежала в спальню, захлопнув за собой дверь. Ей нужно было побыть одной, нужно было, чтобы этот ком в горле наконец рассосался. Она уткнулась лицом в подушку, стараясь заглушить рыдания, чтобы их не услышали из гостиной. Оттуда доносился приглушённый, но напряжённый гул голосов: сдавленный, виноватый баритон Егора и высокий, пронзительный и плаксивый голос его матери.

«Родная кровь… предать…» Слова звенели в ушах. Катя чувствовала себя чудовищем. Но одновременно с этим где-то в глубине, под слоем вины и усталости, тлела крошечная, твёрдая искра облегчения. Он сказал. Он наконец сказал «нет».

Она пролежала так, не знаю сколько, пока слёзы не иссякли. Потом встала, умыла лицо ледяной водой и твёрдо взяла телефон. Пальцы сами нашли нужный номер.

— Алло? Кать? Что случилось? — в трубке прозвучал встревоженный голос сестры, Марины. Она всегда угадывала её состояние по первому звуку дыхания.

— Марин… — голос Кати снова подвёл её, сорвавшись на шёпот. — Ты… ты можешь приехать?

— Я через двадцать минут буду. Держись.

Марина появилась даже быстрее. Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Катя вышла из спальмы. В гостиной картина застыла: Людмила Ивановна, вся в слезах, сидела в кресле, демонстративно прижимая платок к глазам. Егор стоял у окна, отвернувшись, его плечи были напряжены до каменности.

Марина, не снимая куртки, вошла, окинула взглядом эту немую сцену и сразу направилась к сестре, обняла её за плечи.

— Что тут у вас происходит? — спросила она, и её голос, обычно такой звонкий и весёлый, звучал холодно и официально.

— Вот что происходит! — завопила Людмила Ивановна, найдя наконец новую аудиторию для своей трагедии. — Меня, старую, больную, на улицу выгоняют! Сын родной из-за жены от матери отрекается!

— Людмила Ивановна, — Марина говорила медленно, чётко выговаривая каждое слово, как будто объясняла что-то неразумному ребёнку. — Меня зовут Марина, я сестра Кати. Расскажите, пожалуйста, по порядку. За что конкретно вас «выгоняют»?

— Да вот она! — свекровь ткнула пальцем в сторону Кати. — Написала в своём дневнике, что хочет, чтобы я исчезла! А я нечаянно увидела! Ну, разве так можно? Разве так думать о свёкрови? Я же всё для них, для семьи!

Марина повернулась к Кате, подняв бровь.

— Ты ведёшь дневник?

— Да.

— Она его читала?

— Говорит, что нет. «Случайно увидела».

— Понятно, — кивнула Марина, и её лицо стало совсем непроницаемым. Она повернулась к Егору. — Егор, а твоя позиция какая?

Егор с трудом оторвался от созерцания двора за окном. Его лицо было серым, измождённым.

— Я сказал маме, что завтра отвезу её домой. Её квартира в порядке. Здесь она жить больше не будет.

— Предатель! — всхлипнула Людмила Ивановна.

— Прекратите! — резко оборвала её Марина. — Давайте без истерик. Вы — взрослая женщина. У вас есть своё жильё. Ваш сын с женой имеют полное право на приватность в своём доме. Тот факт, что вы нарушили границы, прочитав личный дневник, говорит о многом. Егор поступает правильно.

Казалось, Людмилу Ивановну сейчас хватит удар. Её рот открылся и закрылся, но звука не последовало. Видимо, впервые за долгие годы кто-то дал ей такой прямой и жёсткий отпор. Но это молчание длилось лишь мгновение. В её глазах, влажных от слёз, промелькнула холодная, расчётливая искорка. Она медленно вытащила из кармана халата старый кнопочный телефон.

— Хорошо, — прошептала она с фальшивым смирением. — Хорошо… раз уж я здесь так не нужна… Я позвоню своему Андрюшеньке. Пусть он… пусть он заберёт меня. Он хоть не отрёкся от матери.

Она стала набирать номер, её пальцы дрожали — прекрасно сыгранная слабость. Все в комнате замерли, наблюдая. Катя почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Андрей. Старший брат Егора, коренной питерец, успешный, как он сам любил подчёркивать, «юрист широкого профиля». Катя всегда его недолюбливала за его напускную гладкость и взгляд, который словно оценивал всё и вся с точки зрения выгоды.

Телефонная трель разрезала тишину. Людмила Ивановна, приложив трубку к уху, тут же залилась слезами.

— Андрюша? Сынок… Прости, что беспокою… У меня тут… беда…

Она говорила шёпотом, прерываясь на всхлипы, отворачиваясь, но достаточно громко, чтобы все могли расслышать ключевые фразы: «выгоняют», «не хотят меня видеть», «Катя настроила Егора против меня», «один на свете».

Через десять минут разговор закончился. Людмила Ивановна опустила телефон, вытерла слёзы. Теперь в её позе не было и намёка на сломленность. Была холодная, почти торжествующая уверенность.

— Андрей будет здесь через час. Он сказал, чтобы никто никуда не уезжал и ничего не решал без него. Он… он всё прояснит.

— Что ему прояснять? — устало спросил Егор, впервые за весь разговор обернувшись к матери лицом. — Это мой дом, мама. И моё решение.

— Твой дом? — повторила Людмила Ивановна, и в её голосе зазвучали новые, странные нотки. — Интересно… Очень интересно. Мы это ещё обсудим. Всё обсудим.

Она встала и, не глядя ни на кого, величественно проследовала в «свою» спальню, тихо прикрыв дверь.

В гостиной снова наступила тишина, теперь гнетущая и тревожная. Марина первая её нарушила.

— Вот это поворот. Вызвала тяжёлую артиллерию. Кать, ты о чём-нибудь таком… ну, о деньгах на квартиру, что ли, с ней говорила? Она тут не при чём случайно?

Катя, всё ещё под впечатлением от метаморфозы свекрови, лишь недоумённо покачала головой.

— Нет. Ни о чём. Мы с Егором копили сами. Взяли ипотеку. Его мама нам немного помогала в самом начале, на мебель, кажется… лет пять назад. Но мы всё давно вернули.

— Вернули… — задумчиво повторила Марина. — А расписки есть? Документы?

Егор нахмурился.

— При чём тут расписки? Мы же родственники. Деньги дала, мы потом отдали наличными. Всё.

— Родственники… — Марина усмехнулась без веселья. — Дорогие мои, я, кажется, начинаю понимать, куда ветер дует. Готовьтесь. Скоро приедет ваш «дорогой» Андрюша прояснять юридические вопросы.

Предчувствие Кати, холодное и нехорошее, с каждой минутой становилось всё отчётливее. Она посмотрела на мужа. Он снова уставился в окно, но теперь в его позе читалась не растерянность, а глубокая озабоченность. Он тоже что-то понимал. Что-то, о чём она пока даже не догадывалась.

Ровно через час раздался короткий, властный звонок в дверь. Не дожидаясь, пока кто-то подойдёт, Егор сам открыл.

На пороге стоял Андрей. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем пальто цвета хаки и дорогих ботинках. В руках — кожаный портфель. Его лицо, так похожее на лицо Егора, но более жёсткое и гладкое, было беспристрастным. Он вошёл, как хозяин, смерил взглядом гостиную, кивнул Марине, скользнул взглядом по Кате и остановил его на брате.

— Привет, Егор. Мама в своей комнате? — голос был ровным, деловым, без тени волнения.

— В спальне, — глухо ответил Егор.

— Хорошо. Давай сначала я с ней поговорю наедине. А потом обсудим ситуацию со всеми.

Не снимая пальто, Андрей направился к спальне и скрылся за дверью. Щёлканье замка прозвучало необычно громко.

Ожидание длилось мучительно долго, минут двадцать. За это время никто не произнёс ни слова. Катя сидела, сжимая и разжимая в руках подушку. Марина хмуро наливала всем чай, который никто не пил. Егор стоял на том же месте.

Наконец дверь открылась. Вышла сначала Людмила Ивановна. Её слёзы и слабость куда-то испарились. Она шла с высоко поднятой головой, с достоинством уселась в своё кресло и сложила руки на коленях. За ней вышел Андрей. Его лицо ничего не выражало. Он поставил портфель на журнальный столик, расстегнул его и вынул несколько листов в пластиковых файлах.

— Ну что ж, — начал он, как будто проводил планерку. — Ситуацию я прояснил. Она, мягко говоря, неприятная. Но поправимая. Егор, мама рассказала мне о твоём… эмоциональном порыве. О выдворении её из квартиры, которую она считала своим домом.

— Это не её дом, — сквозь зубы проговорил Егор. — Это моя и Катина квартира.

— Твоя и Катина, — повторил Андрей, кивнув, и сделал паузу для весомости. — А ты уверен? Ты абсолютно уверен в чистоте юридического аспекта? Мама мне напомнила одну деталь. Очень важную деталь. Когда вы с Катей пять лет назад покупали эту «двушку», вам не хватало на первоначальный взнос. И мама, желая вам помочь, перевела на твой счёт довольно крупную сумму. Очень крупную. Фактически, это были её сбережения, отложенные на чёрный день.

В комнате стало тихо.

— Мы отдали эти деньги! — вырвалось у Кати. — Мы всё вернули! Наличными!

Андрей медленно повернул к ней голову, его взгляд был вежливым и холодным.

— Катя, я понимаю твои эмоции. Но мы говорим сейчас о юридических фактах. А факт таков: банковский перевод с её счёта на счёт Егора был. А факта возврата этих средств — нет. Нет банковской операции. Нет расписки. Ничего. С точки зрения закона, эти деньги могут быть расценены как безвозмездная финансовая помощь… или как инвестиция в приобретение жилья, дающая определённые имущественные права.

— Андрей, ты что это говоришь? — Егор сделал шаг вперёд, его лицо исказилось от непонимания и гнева. — Ты же знаешь, что мы отдали!

— Я ничего не знаю, брат. Я оперирую документами. А документ у меня здесь один, — он похлопал ладонью по файлу. — Распечатка того самого перевода. Мама, как видишь, человек предусмотрительный. Документы хранит.

Людмила Ивановна сидела, глядя в пустоту, с выражением кроткой жертвы на лице.

— Я только хотела помочь… — прошептала она. — Я же не знала, что меня так… выставят.

— Никто тебя не выставляет, мама, — мягко сказал Андрей, но в его тоне не было ни капли мягкости. — Мы просто выясняем отношения. Егор, Катя. Давайте без скандалов. Мама расстроена, обижена, её чувства задеты. Она имеет право чувствовать себя здесь в безопасности. Юридическое право, подкреплённое финансовым участием. Поэтому твой ультиматум, брат, не только безнравственный, но и, мягко говоря, юридически сомнительный.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

— Я предлагаю трезвый, взрослый подход. Мама остаётся здесь. На время, необходимое для восстановления душевного равновесия и семейных отношений. Мы все взрослые люди, договоримся. А эти разговоры о «выдворении»… давайте оставим их. Они ни к чему хорошему не приведут. Тем более, — он вновь положил руку на портфель, — у мамы есть и другие варианты. Если её права здесь будут ущемляться, мы можем обратиться за их защитой. В суд, например. Для признания доли. Но я уверен, что до этого не дойдёт. Вы же разумные люди.

Он замолчал. Его ровный, бесстрастный голос звучал страшнее любого крика. В тишине было слышно, как за окном проехала машина. Катя смотрела на мужа. Его лицо было абсолютно белым. Он смотрел не на брата, а на мать. На женщину, которая сидела в кресле, не глядя на него, с каменным лицом мученицы, добивающейся своего.

И в глазах Егора, наконец, погас последний огонёк надежды на то, что всё как-то уладится само. Теперь в них была только пустота и ледяное понимание. Война была объявлена официально. И первым выстрелом стал не крик, не скандал, а спокойный, деловой голос брата-юриста, разъяснявший их новые, ужасающие правила жизни.

После ухода Андрея в квартире воцарилась тишина, но это была уже иная тишина. Не гнетущее молчание перед бурей, а глухой, беспросветный шок, будто после взрыва, когда в ушах ещё звенит, а мир вокруг изменился до неузнаваемости. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом чая, который никто не пил, и холодным потом отчаяния.

Людмила Ивановна первой нарушила её. Не сказав ни слова, не взглянув на сына, она поднялась с кресла и прошла в спальню. Дверь закрылась с тихим, но выразительным щелчком. Это был звук победы. Беззвучный, но оттого ещё более унизительный.

Егор продолжал стоять посреди гостиной, словно парализованный. Он смотрел на пустое место, где только что сидела его мать, и лицо его было пустым, как чистый лист. Катя наблюдала за ним, и в её душе боролись жалость и ярость. Жалость к нему, сломленному, загнанному в угол. Ярость — ко всем им: к свекрови, к Андрею, и даже к нему, за его молчание, за эту страшную, обездвиживающую беспомощность.

Марина первая пришла в себя. Она резко встала, собрала чашки с низкого столика и отнесла их на кухню. Звук льющейся в раковину воды был резким, бытовым, отрезвляющим. Она вернулась, утирая руки о джинсы.

— Ну что, юрист широкого профиля вас проинструктировал? — её голос был сухим, как осенняя листва. — «Без скандалов», «договоримся». Классика. Пока вы тут договариваетесь, она уже в суде иск готовить начнёт.

— Марин, — слабо попыталась остановить её Катя.

— Нет, Кать, всё. Я молчала, пока он тут свои бумажки раскладывал. Теперь слушайте меня. Этот ваш Андрей не просто так появился. Он не миротворец. У него свой интерес. Ты, — она резко повернулась к Егору, — ты вообще в курсе, какие у него дела? Он в долгах?

Егор медленно, с трудом перевёл на неё взгляд, будто продираясь сквозь густой туман.

— Какие… дела? Он же юрист. У него своя контора.

— Контора! — фыркнула Марина. — Я полгода назад от его коллеги слышала, что у Андрея проблемы. Большие. Какие-то неудачные инвестиции, долги по аренде офиса. Он сейчас, как утопающий, за соломинку хватается. И ваша мама с её сбережениями и квартирой — очень даже крепкая соломинка. Он теперь её главный защитник и, что важно, представитель. И он только что наглядно показал, как он собирается её «защищать» — шантажируя вас судом.

— Но мы же деньги вернули… — снова, уже как заклинание, повторила Катя, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Вернули. На словах. А на деле у вас нет ничего. Только его распечатка перевода. Это серьёзно, — Марина говорила жёстко, но без злобы. Констатируя факты. — Вам нужны факты в ответ. Вам нужно понять, с кем вы имеете дело. Не вообще, а конкретно. Почему она так себя ведёт? Почему он так мгновенно включился?

Егор опустился на диван, уронив голову в ладони. Его плечи содрогнулись.

— Не знаю… Мама всегда была… сложной. Контролирующей. Но это… чтобы так… с братом против меня… — его голос прерывался.

— «Всегда» — это с детства? — присела рядом с ним Марина, и тон её стал чуть мягче. — Расскажи. Может, мы что-то упускаем.

Егор долго молчал, а потом начал говорить. Медленно, с паузами, вытаскивая из памяти обрывки, которые, казалось, он давно старался забыть.

— Родители развелись, когда мне было десять. Андрею — четырнадцать. Отец ушёл… к другой. Мама это никогда не простила. Ни ему, ни, кажется, вообще всем женщинам. Она говорила, что он нас бросил, предал. Что все мужчины в конце концов предают. Она работала на двух работах, чтобы поднять нас. Мы были для неё всем. И мы… мы должны были быть ей благодарны. Вечно благодарны.

Он замолчал, проводя рукой по лицу.

— Андрей быстро сориентировался. Стал «маминым защитником». Злился на отца, осуждал его. А я… я скучал по отцу. Иногда тайком звонил ему с таксофона. Мама как-то узнала. Была страшная сцена. Она кричала, что и я предатель, что я такой же, как он. Потом неделю со мной не разговаривала. Молчала. Это было хуже любого крика. Я тогда… я тогда решил, что больше никогда не сделаю ей больно. Что буду послушным. Чтобы она не молчала.

Катя слушала, и кусочки пазла начали складываться. Эта леденящая манипуляция молчанием, это вбитое с детства чувство вины за нормальные желания. Корни сегодняшнего кошмара тянулись глубоко в прошлое.

— А девушки у тебя были до меня? — тихо спросила она, уже догадываясь об ответе.

Егор горько усмехнулся.

— Были. Недолго. Первую, Олю, мама раскритиковала в пух и прах — «бестолковая, необразованная». Та не выдержала и ушла. Вторую, Иру, мама постоянно сравнивала со мной в пользу меня, унижала, та в итоге сама сказала, что не хочет таких отношений. Я… я не особо сопротивлялся. Мне казалось, мама просто хочет для меня лучшего. Что она лучше видит. А потом появилась ты. Сильная. Самостоятельная. С тобой было… иначе. И когда мы решили пожениться, мама устроила истерику. Говорила, что ты меня от неё оторвёшь, что мы её бросим. Я тогда впервые по-настоящему с ней поругался. Сказал, что женюсь. Она не приходила на свадьбу. Помнишь?

Катя кивнула. Она помнила. Пустое место за столом, напряжённое лицо Егора и её собственную, тщательно скрываемую обиду.

— Потом она как будто смирилась. Стала приходить в гости. Но всегда с замечаниями. Про интерьер, про еду… А я… я делал вид, что не замечаю. Говорил тебе: «Она же старенькая, у неё характер, просто не обращай внимания». Я не защищал тебя. Я боялся нового конфликта. Боялся её молчания, её обиды. И вот до чего добоялся…

В его голосе прозвучала такая глубокая, накопленная за годы усталость и стыд, что у Кати снова сжалось сердце. Она протянула руку, коснулась его плеча.

— А Андрей? — вернула разговор в практическое русло Марина. — Он всегда так… помогал маме в её войнах?

— Он всегда был на её стороне. Он видел в отце врага и перенёс это на всех. А ещё… он считал, что раз он остался с мамой «за главного», то имеет особые права. На её внимание, на её ресурсы. Когда я съехал, он был недоволен. Говорил, что я «сбежал от ответственности». А когда мы купили квартиру… он спрашивал, не слишком ли дорого, не ошибка ли это. Возможно, — Егор поднял на сестру Кати тяжёлый взгляд, — возможно, Марина права. Возможно, он видит в маминых деньгах, которые якобы вложены сюда, и свой шанс. Если она через суд выделит себе долю… она ведь уже немолодая. А он её единственный «верный» сын и юрист. Удобно.

Мысль была чудовищной в своём циничном практицизме. Но она объясняла ту скорость, с которой Андрей перевёл семейный конфликт в юридическую плоскость.

— Значит, война идёт на два фронта, — резюмировала Марина. — Свекровь, которая хочет тотального контроля и мстит за мнимые обиды. И брат, который, прикрываясь защитой матери, возможно, решает свои финансовые проблемы за ваш счёт. Милые родственнички.

Она встала и начала расхаживать по комнате.

— Сидеть и ждать следующего хода нельзя. Катя, ты говорила, что отдавали деньги наличными. Где вы их брали?

— Мы… мы тогда продали мою старую машину, — задумалась Катя. — «Жигули» пятой модели, ещё от деда остались. И доложили из общих накоплений. Деньги были дома, в конверте. Мы отдали их Людмиле Ивановне прямо здесь, в этой комнате.

— Свидетели?

— Нет… только мы трое.

— Отлично. Значит, её слово против ваших двух. В суде это не прокатит. Нужны косвенные улики. Чек о продаже машины сохранился?

Катя напряглась, перебирая в памяти залежи бумаг в верхнем шкафу.

— Кажется… да. Договор купли-продажи должен быть. Мы его подшивали к документам на квартиру, кажется.

— Найди его. Срочно. Это первое. Егор, — Марина остановилась перед ним. — Тебе нужно поговорить с отцом.

Егор вздрогнул, будто её ударили.

— С отцом? Зачем? Мы не общаемся годами. После той истории с таксофоном… да и потом, когда я женился, он не пришёл, хоть я и звал. Он сказал, что не хочет лишних проблем с матерью.

— Тем более. Он — единственный человек, который знает её с самой… нет, не лучшей стороны. Который видел весь этот механизм вблизи. Он может что-то подсказать. Или, как минимум, подтвердить её склонность к манипуляциям и контролю. Это может пригодиться, если дело дойдёт до суда и вопросов о её психическом состоянии или моральном облике.

— Я… я не знаю, как его найти. Старый номер телефона не отвечает.

— Поискать. Соцсети, общие знакомые. Это важно. А я, — Марина решительно хлопнула себя по бедрам, — займусь вашим дорогим братцем. У меня есть пара знакомых, которые крутятся в этих юридических кругах. Послушаем, что за слухи ходят про его «успешную контору».

План, набросанный наспех, казался хлипким, как плёночка на бурлящей воде. Но он был. Это уже не было беспомощным ожиданием удара. Это была попытка хоть как-то защититься.

— А что делать сейчас? С ней? — кивнула Катя в сторону спальни.

— А ничего, — холодно сказала Марина. — Вы живёте своей жизнью. Не ходите на провокации. Не вступайте в дискуссии. Если начинает — говорите «мы этот вопрос не обсуждаем» и уходите. Вам нужно время, чтобы собрать информацию. И вам, — она посмотрела на Егора, — нужно прийти в себя. Окончательно. И решить, на чьей ты стороне на самом деле. Потому что дальше будет только тяжелее.

Марина уехала, пообещав перезвонить вечером. Катя и Егор остались одни в тихой, враждебной квартире. Они сидели на кухне, и между ними лежала тяжёлая, невысказанная гора обид, усталости и страха.

— Прости меня, — тихо сказал Егор, не глядя на жену. — За всё. За то, что не защитил тебя раньше. За то, что привёл тебя в эту ситуацию.

— Мне не нужно, чтобы ты просил прощения, — так же тихо ответила Катя. Её гнев потихоньку оседал, оставляя после себя пустоту и холод. — Мне нужно, чтобы ты был со мной. Не против твоей матери, а за нас. За нашу семью, которую она разрушает. Ты готов?

Он поднял на неё глаза. В них уже не было прежней растерянности. Была боль, стыд, но и какое-то новое, хрупкое понимание.

— Да, — просто сказал он. — Я готов. Больше отступать некуда.

Он встал, подошёл к кухонному шкафу, где в верхнем ящике хранились все важные документы, и начал искать папку с надписью «Квартира». Катя наблюдала за его широкой спиной, за сосредоточенным движением рук. Впервые за две недели он действовал не как загнанный в угол ребёнок, а как взрослый мужчина, пытающийся спасти свой дом.

Она тоже встала. Подошла к нему, обняла сзади, прижалась лбом к его лопатке.

— Вместе, — прошептала она.

— Вместе, — отозвался он, кладя свою руку поверх её.

За закрытой дверью спальни, приложив ухо к тонкому полотну, стояла Людмила Ивановна. Она не расслышала конкретных слов, но тон голосов, это новое, объединившее их молчание, наполненное решимостью, а не отчаянием, говорило само за себя. На её лице, искажённом напряжённой гримасой, не было и тени слёз или слабости. Была лишь холодная, сосредоточенная злость. Она отошла от двери, села на кровать и взяла свой старый телефон. Набрала номер.

— Андрюша? Это мама. Слушай… они что-то затевают. Шушукаются. Да, я всё слышала… Нет, не сами слова, но… Катя сестру свою позвала, та здесь была, настраивает их. Нужно действовать быстрее. Да, я понимаю… Ну и что, что нет расписки? Ты же юрист, придумай что-нибудь! Ты же не хочешь, чтобы они совсем от рук отбились? Хорошо… Хорошо, жду.

Она положила трубку. Её пальцы нервно барабанили по коленке. План, такой ясный и простой, давал трещину. Сын, всегда такой покладистый, выходил из-под контроля. И эта Катя со своей сестрой… Нет. Так дело не пойдёт. Нужно было усилить давление. Найти новую, более болезненную точку воздействия. Людмила Ивановна встала, подошла к зеркалу, поправила волосы. В отражении смотрела на неё пожилая, обиженная женщина. Но внутри, за этой маской, клубилось что-то тёмное и неумолимое, готовое на всё, чтобы вернуть себе контроль. Война только начиналась.

Поиски отца заняли у Егора весь следующий день. Старый номер мобильного, который он хранил в памяти телефона под нейтральным «Сергей Петрович», не отвечал. Попытка найти отца в социальных сетях тоже не принесла результата — он, судя по всему, не пользовался ими. В голове Егора назойливо крутилась фраза Марины: «Он единственный, кто знает её с самой… нет, не лучшей стороны». Эта мысль и толкала его вперёд, преодолевая годами копившееся нежелание ворошить прошлое и обиду за неявку на свадьбу.

Он начал обзванивать старых общих знакомых, тех, с кем родители дружили когда-то. Большинство номеров сменилось, кто-то уехал. Но на пятом или шестом звонке женский голос, старческий и неторопливый, узнал его.

— Егорушка? Серёжин сын? Боже мой, сколько лет…

— Здравствуйте, Марья Семёновна. Извините за беспокойство. Я ищу отца. Не подскажете, как с ним связаться?

В трубке послышалось тяжёлое вздыхание.

— Он, милок, после всего того… уехал. В область, в свой старый дом, родителям помогал, а потом так и остался там, в деревне. После больницы ему тишина да покой нужны были.

— После больницы? — Егор сжал телефон.

— А ты разве не знал? Год назад инфаркт у него был. Небольшой, слава богу, откачали. Он тогда даже тебя спрашивал в бреду… Но потом отошёл и сказал, мол, не надо тревожить парня. У него своя жизнь.

В ушах у Егора зазвенело. Инфаркт. Отец спрашивал его. А он даже не знал. Чувство вины, всегда дремавшее где-то на задворках души, проснулось и ударило с новой силой, смешавшись со стыдом.

— Марья Семёновна, дайте, пожалуйста, адрес. Или телефон. Мне очень нужно его увидеть.

Деревня оказалась в трёх часах езды от города. Егор ехал молча, глядя на мелькающие за окном серые поля и оголённые леса. В голове был хаос. Что он скажет? С чего начнёт? «Здравствуй, пап. Прости, что не навещал. У нас тут мама войну начала, помоги»? Звучало жалко и корыстно.

Дом был небольшим, деревянным, но аккуратным, с голубыми ставнями и дымком из трубы. Егор заглушил двигатель и несколько минут сидел в машине, собираясь с духом. Потом вышел и по скрипучему снегу подошёл к калитке.

Его отец, Сергей Петрович, вышел на крыльцо ещё до того, как Егор успел постучать. Он выглядел старше своих шестидесяти с небольшим. Высокий, сутулый, в простом тёплом жилете поверх клетчатой рубашки. Его лицо, изборождённое морщинами, было непроницаемым. Он смотрел на сына, не выражая ни удивления, ни радости.

— Заблудился? — спросил он наконец, голос у него был низким, хрипловатым от долгого молчания или от болезни.

— Нет. Я… я специально. Можно войти?

Отец молча отступил в сени, пропуская его внутрь.

В доме пахло деревом, печкой и лекарственными травами. Было чисто, почти аскетично. Сергей Петрович кивнул на стул у стола.

— Садись. Чай будет?

— Не надо, спасибо.

Они сидели друг напротив друга, разделённые не только годами разлуки, но и целой пропастью невысказанного. Егор чувствовал, как с языка слетают все заготовленные фразы.

— Я… я не знал про инфаркт. Прости.

Отец махнул рукой, словно отмахиваясь от мухи.

— К чему? Ты не доктор. Дела, наверное, какие-то. Семья.

В его тоне не было упрёка, лишь констатация факта, и от этого Егору стало ещё горше.

— Да. Семья. Пап… у нас проблемы. С мамой.

На лице Сергея Петровича что-то дрогнуло. Не страх, не беспокойство. Скорее, глубокая, знакомая усталость.

— С Людмилой? — уточнил он тихо. — Какие проблемы? Она ведь, насколько я знаю, в твоей квартире живёт.

Егор, сбивчиво, путаясь в деталях, начал рассказывать. Про две недели ада, про дневник, про свой ультиматум, про появление Андрея с его юридическими угрозами. Отец слушал, не перебивая, глядя куда-то мимо сына, в окно. Когда Егор замолчал, в доме несколько минут царила тишина.

— Расписки нет, — наконец произнёс Сергей Петрович. Не вопрос, а утверждение.

— Нет. Деньги отдали наличными.

— Значит, будет суд. И он, скорее всего, выделит ей долю. Потому что факт перевода — налицо, а факта возврата — нет. Андрей юрист неглупый, хоть и подлец. Он это знает.

Холодная, беспристрастная констатация ударила сильнее любой эмоции.

— Но… но как же так? Это несправедливо!

Отец впервые пристально посмотрел на сына. Его глаза, серые и усталые, были полны не жалости, а чего-то иного — горького понимания.

— Справедливость, Егор, и закон — не всегда одно и то же. Особенно в семейных войнах. Твоя мать… — он сделал паузу, подбирая слова, — она всегда вела войну на уничтожение. Не ради денег даже. Ради власти. Ради того, чтобы всё было по её воле. Когда я ушёл… я не просто к другой ушёл. Я сбежал. Сбежал, потому что задыхался. Она не могла простить мне самого факта, что у меня есть своя воля, свои желания, отличные от её. И она сделала всё, чтобы вы с Андреем стали её солдатами. Андрей охотно надел мундир. А ты… ты пытался отсидеться в окопе. Но в её войне нет нейтральных сторон. Ты либо с ней, либо против. И раз ты теперь против… — он развёл руками.

— Что же мне делать? — вырвалось у Егора, и в его голосе прозвучала та самая детская беспомощность, от которой он так хотел избавиться.

— Встать с колен, — твёрдо сказал отец. — Перестать быть жертвой. Ты сейчас не к отцу за советом приехал, а к бывшему военнопленному, который сбежал из её концлагеря. Я могу рассказать тебе об устройстве лагеря, но штурмовать его тебе самому.

Он встал, подошёл к старинному буфету, вынул оттуда папку с потертой корочкой.

— Я не искал с тобой встречи, потому что не хотел быть тем, кто настраивает сына против матери. Это грязное дело. Но раз ты приехал… Вот. Это копии. Мои старые дневники. Точнее, не дневники, а… записи. Записи наших ссор, её обвинений, её ультиматумов. Я начал вести их после того, как она в первый раз пригрозила лишить меня встреч с вами, если я не поступлю так, как ей надо. Думал, когда-нибудь в суде пригодятся. Но в итоге просто сбежал. Возьми. Там, может, нет юридической силы, но есть паттерн. Поведенческий паттерн. Доказательство систематических манипуляций и психологического давления. Грамотному юристу или даже судье это может кое-что сказать о моральном облике истца.

Егор с благоговейным ужасом взял папку. Она была тяжёлой.

— Пап… зачем ты всё это хранил?

— Чтобы не сойти с ума, — просто ответил Сергей Петрович. — Чтобы напоминать себе, что я не сошёл с ума, что всё это действительно было. А потом… чтобы помнить, от чего я сбежал. И ради чего. У меня здесь тишина. И свобода дышать, как хочется. — Он снова посмотрел на сына. — Борись, Егор. Не за квадратные метры. Борись за право дышать в своём доме. За право быть хозяином своей жизни. И помни: с ней нельзя договариваться. С ней можно только выстроить крепкую, высокую границу и охранять её. Без жалости. Потому что жалость она воспринимает как слабость. И нажимает на неё.

Отец проводил его до калитки. Перед тем как сесть в машину, Егор обернулся.

— Спасибо. И… извини. За всё.

— Взаимно, — кивнул Сергей Петрович. — Навещай как-нибудь. Без войн. Просто так.

Обратная дорога казалась короче. Папка лежала на соседнем сиденье, как боеприпас. Егор не чувствовал прилива сил или радости. Была тяжёлая, спокойная решимость. Отец не дал ему волшебного ключа. Он дал ему понимание. И оружие — знание, что он не первый, кто столкнулся с этой разрушительной силой, и не первый, кто пытается выстоять.

Когда он вернулся домой, было уже темно. Катя встретила его в прихожей с испуганным лицом.

— Где ты был? Я звонила сто раз!

— У отца был. В деревне. — Он увидел, как в её глазах мелькнуло удивление, но не упрёк. — Расскажу всё. Что тут было?

Катя, всё ещё взволнованная, провела его на кухню. На столе лежал официальный конверт с логотипом юридической компании.

— Принесли. Сегодня днём. Письмо за подписью Андрея. «Досудебная претензия». Требует в десятидневный срок «урегулировать вопрос о незаконном проживании Людмилы Ивановны и компенсировать моральный вред», либо он подаёт иск о признании права собственности на долю в квартире. Приложена копия того самого перевода.

Егор взял конверт. Бумага была плотной, текст — сухим и убийственно официальным. Угроза, озвученная в гостиной, теперь материализовалась, обрела печать и номер исходящего документа.

— Хорошо, — тихо сказал Егор, кладя письмо обратно на стол.

— «Хорошо»? — не поняла Катя.

— Хорошо, что они показали свои карты. Теперь мы знаем, в какие сроки играем. — Он посмотрел на неё. — Я нашёл не только отца. Я нашёл кое-что ещё. И мы найдём своего юриста. Завтра же.

В его голосе не было прежней растерянности. Была усталость, да. Была горечь. Но была и сталь. Сталь, которой так не хватало все эти две недели. Катя увидела это и сама расправила плечи.

— Договор купли-продажи машины я нашла, — сказала она. — И выписки со старого счёта, куда мы складывали деньги на первоначальный взнос. Там видны регулярные крупные переводы с наших зарплатных счетов. Косвенное доказательство, что мы копили сами.

— Отлично. Сложим всё, что есть. И начнём отвечать. Не оправдываться. Отвечать.

В эту ночь свет на кухне горел допоздна. Они сидели за столом, разбирая папку Сергея Петровича. Старые, выцветшие листки, исписанные ровным, напряжённым почерком, рассказывали историю другой войны, давней, но до жути похожей. Те же приёмы: молчание как наказание, истерики как оружие, чувство вины как рычаг управления. Читая это, Егор чувствовал, как что-то в нём окончательно затвердевает. Это не была просто ссора. Это была система. И против системы нужно выстраивать оборону.

Из спальни доносился приглушённый звук телевизора. Людмила Ивановна, казалось, праздновала победу, получив официальную бумагу от старшего сына. Она не знала, что в этот самый момент её младший сын, вооружившись горьким опытом отца, наконец-то начал превращаться из жертвы в противника. Тихая, отчаянная оборона заканчивалась. Начиналась война.

Офис юриста Александра Викторовича располагался в старом, но респектабельном бизнес-центре недалеко от центра города. Войдя внутрь, Катя и Егор почувствовали себя немного неуместно в своей повседневной одежде среди строгих интерьеров, тихого гува голосов из переговорных и запаха дорогой бумаги и кофе. Их провели в кабинет — просторный, с панорамным окном и массивным столом из темного дерева.

Александр Викторович оказался мужчиной лет пятидесяти, с внимательным, спокойным взглядом и неторопливыми движениями. Он бегло просмотрел принесённые ими документы: досудебную претензию от Андрея, договор купли-продажи машины, их собственные выписки со счетов, папку, привезённую Егором от отца.

— Расскажите всё с самого начала, — попросил он, отложив бумаги и сложив руки на столе. — Не как юристу, а просто как человеку. Опустите эмоции, постарайтесь вспомнить факты, даты, суммы.

И они рассказывали. По очереди, перебивая друг друга, возвращаясь к деталям. Про две недели пребывания Людмилы Ивановны, про дневник, про ультиматум и появление Андрея. Егор говорил о переводе денег пять лет назад и о наличном возврате. Катя — о чувстве полного бесправия в собственном доме. Александр Викторович слушал, изредка задавая уточняющие вопросы, делая пометки в блокноте.

Когда они закончили, в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционера. Юрист откинулся в кресле, задумчиво глядя на стопку бумаг.

— Хорошо. Давайте по порядку и без прикрас, — начал он своим ровным, глуховатым голосом. — Ситуация сложная, но не безнадёжная. Ваш брат, господин Андреев, действует, безусловно, в интересах вашей матери, но, что более вероятно, и в своих собственных. Его претензия составлена грамотно, с расчётом запугать. Действительно, суд, рассматривая спор о выделении доли, будет исходить прежде всего из документально подтверждённых фактов. У него на руках есть доказательство перевода денежных средств с её счёта на ваш в момент приобретения квартиры. У вас нет доказательств их возврата.

Егор хотел что-то сказать, но юрист поднял руку.

— Я слушаю. Ваши аргументы — договор купли-продажи автомобиля и выписки о накоплениях — свидетельствуют лишь о том, что у вас были собственные средства. Они не доказывают факт передачи этих денег вашей матери. Это косвенные улики, их сила будет зависеть от убедительности ваших показаний и от общего впечатления, которое вы произведёте на судью.

Он взял в руки папку Сергея Петровича, полистал несколько страниц, кивнул.

— А вот это… это интересно. Очень интересно. Суд не станет рассматривать это как прямое доказательство по имущественному спору. Но это может быть использовано для формирования определённого образа истицы — вашей матери. Как человека, склонного к систематическим манипуляциям, психологическому давлению, искажению фактов в своих интересах. В совокупности с другими обстоятельствами — например, с её фактическим вселением в вашу квартиру под предлогом, который не подтвердился (ремонт у соседей), и последующим отказом покинуть помещение — это может посеять у судьи разумные сомнения в добросовестности её намерений. Она может предстать не столько обиженной матерью, желающей справедливости, сколько расчётливым манипулятором, использующим сына и формальную юридическую возможность для захвата части чужого имущества. Это важно.

— Значит, есть шанс? — спросила Катя, в голосе которой прозвучала надежда.

— Шанс есть всегда. Но я не буду вас обнадёживать. Это будет тяжёлый, грязный и эмоционально выматывающий процесс. Суды по таким семейным делам — это всегда война, где летит много грязи со всех сторон. Ваш брат, как я понимаю, не остановится перед давлением, клеветой, использованием любых средств. Готовы ли вы к этому?

Егор и Катя переглянулись. В его глазах она увидела ту же твёрдость, что и вчера вечером. Он кивнул.

— У нас нет выбора. Это наш дом.

— Хорошо, — Александр Викторович сделал ещё несколько пометок. — Тогда план действий такой. Во-первых, мы не тянем с ответом на досудебную претензию. Мы готовим свой официальный отказ, мотивированный. Пишем, что денежные средства были возвращены в полном объёме наличными, что факт проживания Людмилы Ивановны в квартире носил временный, гостевой характер и её отказ покинуть помещение против воли собственников является незаконным. Предлагаем ей добровольно освободить жилплощадь в разумный срок. Это формальность, но необходимая. Во-вторых, начинаем собирать полноценный пакет документов для суда. Вам нужно получить официальные справки из управляющей компании, что заявленных аварий в квартире вашей матери в указанный период не было. Показания соседей, если возможно. Мы также подготовим встречный иск — о выселении Людмилы Ивановны из нашей квартиры, так как она утратила право пользования. Будем действовать на опережение.

Он замолчал, глядя на них поверх очков.

— И главное. С этого момента — никаких личных контактов, переговоров, сцен и выяснений отношений с вашей матерью или братом. Все коммуникации — только через меня, в письменной форме. Вы живёте своей жизнью, не поддаваясь на провокации. Если она пытается затеять скандал — вы включаете диктофон на телефоне (это законно, если вы участник разговора), а сами молча уходите в другую комнату. Вам нужно создать максимально спокойный, «нормальный» образ в глазах будущих свидетелей и суда. Они будут играть на эмоциях. Вы должны играть на фактах и хладнокровии. Понятно?

Они кивнули. Чёткий, ясный план, даже если он был сложным, вселял куда больше уверенности, чем хаос и страх последних дней.

Вернувшись домой, они застали Людмилу Ивановну за просмотром телесериала в гостиной. Она бросила на них быстрый, оценивающий взгляд, словно пытаясь угадать, где они были и о чём говорили, но не произнесла ни слова. Катя и Егор, следуя инструкциям, молча прошли на кухню. Эта новая, ледяная вежливость и игнорирование были странным и непривычным оружием.

На следующий день, когда Егор был на работе, а Катя пыталась сосредоточиться на удалённых задачах, дверь в её комнату (бывший кабинет, где она теперь ночевала на раскладном диване) распахнулась без стука. На пороге стояла Людмила Ивановна. Лицо её было бледным, дыхание прерывистым.

— Катя… — прошептала она, хватаясь за косяк. — Помоги… Плохо мне… Сердце…

Она сделала шаг внутрь и вдруг схватилась за грудь, её лицо исказила гримаса боли. Она начала медленно и громко оседать на пол.

Катю на секунду парализовало. Инстинкт, человеческое сочувствие — всё кричало, чтобы она бросилась на помощь. Но в голове тут же всплыли холодные слова юриста: «Провокации… будут играть на эмоциях…». И ещё — странная неестественность этой сцены, как в плохом спектакле.

Катя выхватила телефон. Не подходя к свекрови, которая теперь сидела на полу, прислонившись к стене и тихо постанывая, она набрала номер скорой помощи. Чётко назвала адрес, возраст, симптомы. Потом позвонила Егору, коротко сообщив ситуацию.

— Не подходи к ней и ничего не давай, — резко сказал Егор. — Я выезжаю.

Скорая приехала минут через пятнадцать. Два фельдшера, мужчина и женщина, быстрыми, профессиональными движениями уложили Людмилу Ивановну на носилки, подключили датчики, измерили давление.

— Давление повышенное, но не критично, — отчётливо сказала женщина-фельдшер, глядя на монитор. — Тахикардия. Больная, что вас беспокоит?

— Сердце… колет… дышать тяжело… — тихо стонала Людмила Ивановна, прикрыв глаза.

— Приступы стенокардии бывали раньше? Нитроглицерин принимали?

— Бывали… а таблетки… я не успела…

Фельдшеры переглянулись. Мужчина что-то тихо сказал в рацию.

— Госпитализируем для наблюдения и обследования, — заявила женщина, уже обращаясь к Кате. — Вы родственница?

— Сноха.

— Собирайте вещи первой необходимости, паспорт, полис. Поедете с нами?

Катя, следуя незримой инструкции, покачала головой.

— Сейчас приедет её сын, мой муж. Он поедет. Я останусь с ребёнком. — Ложь о ребёнке пришла на ум сама собой, как естественный барьер.

Когда Людмилу Ивановну увозили на носилках, она приоткрыла глаза и посмотрела на Катю. В этом взгляде не было боли. Было злое, испытующее любопытство. И Катя поняла, что не ошиблась. Это была именно провокация. Попытка вызвать панику, чувство вины, заставить метаться. Попытка, которая чуть не удалась.

В больнице, как потом рассказывал Егор, его встретил дежурный врач, уставший мужчина лет сорока пяти.

— Ваша мама, — сказал он, слегка понизив голос, пока Людмила Ивановна проходила дополнительные процедуры, — у неё, конечно, возраст, давление скачет. Но объективно — острого состояния, требующего экстренной госпитализации, мы не видим. ЭКГ без критичных изменений. Такое впечатление… — он слегка запнулся, подбирая дипломатичные слова, — что нервное перенапряжение сыграло свою роль. И, возможно, сильное желание… обратить на себя внимание. Мы её подержим сутки под капельницей, посмотрим. Но, молодой человек, — врач посмотрел на Егора прямо, — если у вас там семейные проблемы… решайте их. Для пожилого человека такая обстановка — хуже любого инфаркта.

Егор только кивнул. Он не стал ничего объяснять. Он понял главное: даже врач, видевший её всего несколько минут, уловил театральность и манипулятивность. Это было маленькое, но важное подтверждение их правоты.

Тем временем Катя, оставшись одна в квартире, впервые за долгие дни почувствовала, как по-настоящему расслабляются её плечи. Тишина была звенящей, но это была её тишина. Её дом. Она обошла комнаты, поправляя то, что было переставлено свекровью: вернула солонку на её место к чайнику, перевесила полотенце в ванной, приоткрыла окно в спальне, чтобы выветрился чужой запах.

Вечером Егор вернулся из больницы один.

— Оставлять её там одной не хочет, требует, чтобы я ночевал в палате на стуле, — сказал он, скидывая куртку. — Врач сказал, что завтра утром, если всё будет в порядке, её выпишут. Андрею позвонила, он, конечно, будет завтра там с утра, строить из себя заботливого сына.

— И что будем делать, когда её выпишут? — тихо спросила Катя.

— То, что сказал юрист. Жить своей жизнью. Она вернётся сюда. Но это уже не будет прежним. У неё есть своя комната. И граница. Ты же чувствуешь? Граница появилась. Сегодня, когда ты не бросилась к ней, а вызвала скорую… ты её установила. И она это почувствовала.

Он был прав. Что-то сдвинулось. Страх перед её истериками, перед её «плохим сердцем» отступил, обнажив циничную механику этих приёмов. Теперь они видели не просто сварливую старуху, а противника, использующего определённую тактику. А тактику можно изучить и нейтрализовать.

Поздно вечером, когда они вдвоем заполняли бумаги по списку Александра Викторовича, Катя посмотрела на мужа при свете настольной лампы. Он был сосредоточен, его лицо в тени казалось взрослее и суровее. Это был уже не тот растерянный мужчина, который метался между женой и матерью. Это был союзник. Возможно, единственный, на которого она могла по-настоящему положиться в этой войне. И в этот момент, среди кипы документов и юридических терминов, она почувствовала не страх, а хрупкую, но настоящую уверенность. Они проигрывали битвы, но ещё не проиграли войну. И теперь у них был план, оружие и, наконец, воля, чтобы сражаться.

Выписка Людмилы Ивановны из больницы прошла тихо и буднично. Андрей, как и обещал, приехал за ней на своей иномарке, демонстративно помогая матери собрать вещи и усаживая её на заднее сиденье с заботой, которой никогда прежде не проявлял. Когда они вернулись в квартиру, между ними и остальными обитателями словно возникла невидимая стеклянная стена. Формальные фразы: «Добрый день», «Можно пройти», «Обед на плите». Ничего лишнего. Слова юриста Александр Викторовича стали законом: никаких контактов, никаких выяснений отношений.

Но такое затишье не могло длиться долго. Пока Егор и Катя сосредоточенно собирали документы по списку, обстановка на других фронтах накалялась.

Для Кати первой ласточкой стала тихая пауза в разговоре с её непосредственным руководителем, Ольгой Витальевной, во время планерки по видеосвязи. Обычно прямолинейная и конкретная, в этот раз Ольга Витальевна несколько раз переспросила детали по уже согласованным вопросам, а в конце, уже после обсуждения рабочих тем, небрежно бросила:

— Катя, ты, кстати, в порядке? Выглядишь уставшей. Может, взять пару отгулов? Стрессовое состояние всегда отражается на качестве работы.

В голосе не было заботы. Был холодный, оценивающий подтекст. Катя поблагодарила, сказала, что всё в порядке, и поспешила завершить звонок. Но осадок остался. Ольга Витальевна никогда не интересовалась её личным состоянием.

На следующее утро она получила письмо от отдела кадров с просьбой зайти для «беседы по текущим рабочим вопросам». Формулировка была стандартной, но сердце ёкнуло. В кабинете начальницы отдела кадров, Елены Петровны, царила прохладная, официальная атмосфера.

— Катерина, садитесь, — женщина за большим столом улыбнулась напряжённой, дежурной улыбкой. — У нас к вам нет претензий как к специалисту, вы это знаете. Но в последнее время стали поступать… как бы это сказать… тревожные сигналы.

— Какие сигналы? — спросила Катя, чувствуя, как холодеют кончики пальцев.

— Речь идёт о вашем психоэмоциональном состоянии. Коллеги отмечают вашу повышенную нервозность, рассеянность на совещаниях. Есть информация, что у вас сложная семейная ситуация, которая, возможно, требует вмешательства специалистов. Компания заботится о здоровье сотрудников. Мы можем порекомендовать хорошего психолога или даже невролога. И, возможно, временный перевод на менее стрессовые задачи, пока вы не приведёте всё в порядок.

Катя сидела, сжимая сумочку на коленях так, что костяшки побелели.

— Елена Петровна, кто именно из коллег делал такие замечания? И на каком основании делаются выводы о моём здоровье?

— Это общее мнение, Катерина, не будем выяснять конкретику. И информация, понимаете, поступила из внешних источников. От людей, которые искренне беспокоятся о вас. Один даже связывался с нами как ваш родственник, юрист по профессии, выражал озабоченность вашим… неадекватным поведением в последнее время, возможным нервным срывом. Мы обязаны реагировать.

Всё встало на свои места. Андрей. Это была его работа. Чистая, циничная диверсия. Посеять сомнения, подорвать её репутацию, поставить под угрозу работу. Лишить её финансовой независимости и уверенности в себе. И всё под маской «искренней заботы».

— Я полностью адекватна, — сказала Катя, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У меня действительно сложная ситуация дома, связанная с незаконным вселением родственника и попыткой рейдерского захвата части нашей квартиры через суд. Именно этим я сейчас и занимаюсь в свободное от работы время. Мой так называемый «родственник-юрист» как раз представляет интересы той стороны. И его звонок к вам — часть давления на меня. Я готова предоставить любые справки от моего терапевта о состоянии здоровья. Но я категорически против каких-либо переводов и навязывания психологической помощи. Моя работоспособность не изменилась.

Елена Петровна смотрела на неё с плохо скрываемым скепсисом. История звучала слишком дико для кадровика, привыкшего к стандартным отговоркам.

— Я запишу вашу позицию. Но, Катерина, имейте в виду — компания не может допустить, чтобы личные проблемы сотрудника влияли на рабочий процесс и атмосферу в коллективе. Рекомендация посетить специалиста остаётся в силе. И мы будем внимательно следить за ситуацией.

Это было поражение. Маленькое, но чувствительное. Теперь за ней наблюдали. Любое проявление усталости, любая ошибка будут трактованы против неё. Давление, которое она пыталась оставить за порогом дома, теперь проникло в её профессиональную жизнь.

Вернувшись домой, она застала Егора в гостиной. Он разговаривал по телефону, и его лицо было мрачным.

— Да, Галина Сергеевна, спасибо, что предупредили… Нет, конечно, это полный бред… Да, мы разберёмся.

Он положил трубку и с силой провёл рукой по лицу.

— Это была соседка снизу, Галина Сергеевна. Любительница посплетничать. Она сообщила, что по нашему подъезду идут разговоры. Будто мы, с тобой, выгоняем на улицу его престарелую, больную мать. Что ты, Катя, вообще ненормальная, истеричка, довела свекровь до сердечного приступа, а теперь и на мужа давление оказываешь, чтобы тот выкинул родную кровь. Говорят, даже органы опеки могут подключиться, раз уж такая жестокость к пожилому человеку проявляется.

Катя опустилась на диван. У неё не было сил даже на возмущение. Ощущение было таким, будто её медленно, но верно опутывают липкой, невидимой паутиной лжи. Сначала работа, теперь дом, соседи. Скоро не останется ни одного безопасного места.

— Органы опеки… — тихо повторила она. И тут её осенило. Страшная, леденящая догадка. Она посмотрела на Егора. Он ещё не знал. Никто не знал, кроме неё и гинеколога в женской консультации. Она была беременна. Около семи недель. Та самая, желанная, долгожданная беременность, о которой они мечтали последние два года. Она обнаружила её как раз в разгар всего этого кошмара, две недели назад. И отчаянно скрывала, боясь, что эта новость в текущих обстоятельствах станет не радостью, а ещё одним уязвимым местом, мишенью. Если Людмила Ивановна или Андрей узнают… Они могут использовать это против неё. Могут заявить, что она, «нервная и неадекватная», не способна быть матерью. Могут через те же самые «органы опеки» начать проверки, писать кляузы… Мысль была параноидальной, но в свете последних событий — пугающе реалистичной.

— Егор, — её голос прозвучал странно отчуждённо. — Мне нужно сказать тебе кое-что.

Он сел рядом, насторожённый её тоном.

— Я беременна.

Он замер. Его глаза расширились, в них мелькнула сначала чистая, безудержная радость, но она почти мгновенно погасла, вытесненная пониманием. Пониманием того, в какой момент это случилось. И того, что это значит сейчас.

— Кать… Это же… — он не знал, что сказать. «Прекрасно»? «Ужасно»?

— Да, — коротко кивнула она. — И никто не должен знать. Пока. Особенно твоя мать и брат. Ты понимаешь?

— Понимаю, — он потянулся, чтобы обнять её, но она слегка отстранилась.

— Нет. Ты не до конца понимаешь. Если они узнают, они могут использовать это. Против меня. Могут сказать, что я психически нестабильна, чтобы быть матерью. Могут начать кампанию, чтобы… чтобы отобрать ребёнка. После всего, что они уже сделали, я не готова считать это паранойей.

Егор сжал кулаки. В его глазах загорелся тот самый холодный огонь, который она начала замечать в нём последнее время.

— Они не посмеют.

— Они уже осмелились на всё остальное! — прошептала она отчаянно. — На клевету на работе, на травлю через соседей! Что им помешает? Им нужно выиграть эту войну любой ценой. А ребёнок… ребёнок — это слабость. Моя слабость. И на неё будут давить.

Они сидели в тишине, и радостная новость висела между ними тяжёлым, неразорвавшимся снарядом. Вместо счастливых планов — страх и необходимость скрывать.

— Хорошо, — наконец сказал Егор. — Никто не узнает. До тех пор, пока мы не обезвредим их. Но, Катя… тебе нужно беречь себя. Сильно беречь. Всё это… — он махнул рукой, будто указывая на весь дом, пропитанный напряжением, — всё это тебе сейчас противопоказано.

— Противопоказано, — горько усмехнулась она. — А куда деваться? В монастырь уйти? Мы в осаде, Егор. И ребёнок теперь — часть этой осады. Нам просто нужно стать крепче.

В этот момент из своей комнаты вышла Людмила Ивановна. Она прошла на кухню, не глядя на них. Но её походка, её весь вид излучали странное, ликующее спокойствие. Она что-то знала. Или чувствовала, что её план работает. Шёпот в подъезде, напряжение на лице Кати — всё это было для неё музыкой.

Позже вечером Кате позвонила Марина. Её голос звучал возбуждённо.

— Кать, я кое-что узнала про твоего милого деверя. Мои знакомые покопались. Дела у его «успешной конторы» идут из рук вон плохо. Несколько проигранных дел, недовольные клиенты, иск от арендодателя о взыскании долга за офис. Ему срочно нужны деньги или имущество, которое можно быстро monetize, как они говорят. И он активно ищет инвесторов для какого-то нового проекта. Но кредитная история у него подпорчена. Понимаешь, к чему я? Мамины сбережения и потенциальная доля в вашей квартире для него сейчас — не просто принцип. Это возможное финансовое спасение. Он не отступит. Он будет биться до конца, потому что ему некуда отступать.

Это объясняло всё. Азарт и жестокость Андрея. Его готовность опускаться до клеветы и грязных приёмов. Он сражался не только за мать. Он сражался за собственное выживание. И это делало его в тысячу раз опаснее.

Лёжа в ту ночь рядом с мужем, Катя положила руку на ещё плоский живот. Внутри неё билась новая жизнь. Жизнь, которая должна была стать главным чудом, а теперь стала главной тайной и главным страхом. Враги были у порога дома и уже переступали порог её жизни. Оставалось одно: стать крепче этой стены лжи, что пытались возвести вокруг неё. Ради себя. Ради мужа. Ради этого крошечного, беззащитного существа, которое даже не подозревало, в какую бурю оно попадёт, появившись на свет. Война вступала в новую, самую грязную фазу. И теперь на кону было не только жильё, но и будущее их ребёнка. Отступать было действительно некуда.

Зал суда оказался меньше и казённее, чем представляла себе Катя. Пахло старым деревом, пылью и какой-то официальной тоской. Они с Егором сидели за столом ответчиков рядом со своим адвокатом, Александром Викторовичем. Тот был спокоен, как скала, медленно перекладывая перед собой папки с документами. Напротив, за столом истцов, восседала Людмила Ивановна в тёмном, не по сезону тёплом платье, с выражением глубокой скорби и обиды на лице. Рядом с ней — Андрей, в безупречном костюме, его взгляд скользил по залу холодным, оценивающим лучом. Их адвокат, молодой и энергичный на вид мужчина, что-то оживлённо обсуждал с Андреем шёпотом.

Катя чувствовала, как под столом дрожат её колени. Она положила руки на живот, скрытый свободным свитером. Прошло уже три месяца. Три месяца осады, сбора документов, нервотрёпки на работе, где за ней теперь следили с подозрением, и ледяного молчания в собственном доме. Беременность пока не была заметна, но тошнота и усталость давали о себе знать ежедневно. Главное — чтобы сегодня всё прошло без срывов. Чтобы никто не заметил её слабости.

Судья — женщина лет пятидесяти с усталым, не терпящим возражений лицом — открыла заседание. Было тихо, слышался только скрип её пера и мерное тиканье настенных часов.

— Рассматривается гражданское дело по иску Людмилы Ивановны Андреевой к Егору Сергеевичу Андрееву и Екатерине Дмитриевне Андреевой о признании права собственности на долю в жилом помещении, — ровным, лишённым эмоций голосом начала судья. — Суд приступает к рассмотрению дела по существу. Слово предоставляется представителю истца.

Адвокат Людмилы Ивановны поднялся, поправил галстук. Его речь была гладкой и убедительной. Он живописал картину самоотверженной матери, которая, желая помочь молодой семье сына, перевела все свои сбережения — значительную сумму — на приобретение ими жилья. Он подчеркнул, что перевод был целевым, на конкретный объект, что свидетельствует о твёрдом намерении сторон создать общее имущество. Он с пафосом говорил о доверии в семье, о том, что мать не стала требовать расписку, полагаясь на честность и порядочность детей. А теперь, когда отношения испортились, ответчики, пользуясь отсутствием формальных доказательств, отказываются признавать её вклад и пытаются буквально выбросить престарелую женщину на улицу, лишив её не только доли, но и крыши над головой.

— У истца нет иного жилья, — звонко заявил адвокат. — Её квартира, как было установлено, требует капитального ремонта и непригодна для проживания. Выселение истицы из спорной квартиры повлечёт нарушение её конституционных прав!

Катя сжала кулаки под столом. «Нет иного жилья»! А та самая целая квартира, в которую Егор предлагал её отвезти? Но она молчала, как и наставлял Александр Викторович.

Затем слово взял Александр Викторович. Его речь была совсем иной — сухой, фактологической, лишённой пафоса.

— Уважаемый суд, позиция ответчиков заключается в следующем. Во-первых, денежные средства, переведённые истицей пять лет назад, были возвращены ей ответчиками в полном объёме наличными деньгами вскоре после покупки квартиры. К сожалению, в силу семейных, доверительных отношений расписка оформлена не была. Однако у ответчиков имеются косвенные доказательства наличия у них в тот период значительных собственных средств: договор купли-продажи автомобиля и выписки со счетов, свидетельствующие о регулярных крупных накоплениях. Это опровергает утверждение о полной финансовой зависимости ответчиков от истицы.

Он сделал паузу, давая суду усвоить информацию.

— Во-вторых, вселение истицы в квартиру ответчиков носило временный, гостевой характер, связанный с её утверждениями о проведении ремонта у соседей сверху. Предоставленные суду справки из управляющей компании и показания соседей подтверждают, что указанных аварийных работ в указанный период не проводилось. Таким образом, истица ввела ответчиков в заблуждение с целью незаконного вселения. В-третьих, после вселения истица предприняла ряд действий, направленных на ухудшение жилищных условий ответчиков и создание неприязненной обстановки, что подтверждается аудиозаписями скандалов и материалами, представленными в дело. Ответчики вынуждены были обратиться с встречным иском о выселении истицы, как лица, утратившего право пользования жилым помещением.

Слушая его, Катя чувствовала, как немного отпускает. Он говорил чётко, по делу, без лирики.

Наступила очередь допроса сторон. Людмилу Ивановну вызвали первой. Она вышла к свидетельской трибуне, опираясь на руку сына, с видом мученицы. Её голос дрожал, она часто прикладывала платок к глазам.

— Я только хотела помочь детям… Я же одна, мне ничего не надо, только чтобы они были счастливы… А они… они против меня объединились. Сноха настроила сына… Я теперь им не нужна. Я готова была жить в уголке, лишь бы быть рядом… А они выгоняют… Куда я пойду? У меня сердце больное…

Судья смотрела на неё непроницаемо.

— Истица, конкретизируйте, пожалуйста. Вы утверждаете, что передали деньги в качестве дара или предполагали, что приобретаете долю в квартире?

— Я… я не знаю этих юридических слов. Я дала деньги, чтобы у них был дом. Чтобы у моего мальчика был свой угол. А теперь меня из этого угла выставляют!

— Вы утверждаете, что деньги вам не возвращали?

— Ни копейки! — голос Людмилы Ивановны взвизгнул, в нём зазвучали знакомые Кате нотки истерики. — Если бы вернули, разве я бы стала так унижаться, судиться с родным сыном?

Затем вызвали Егора. Он вышел, собранный, но бледный. Отвечал чётко, глядя прямо на судью, избегая смотреть в сторону матери.

— Деньги мы вернули. Наличными, дома. Мама взяла их. Расписку не требовала. Мы считали, что всё улажено. А её вселение действительно было временным. Мы думали, на неделю. Когда выяснилось, что ремонта не было, и она отказывается уезжать, начались конфликты. Мы были вынуждены поставить вопрос о её выселении.

Андрей, сидевший рядом с матерью, язвительно ухмыльнулся, как бы говоря: «Слышите, суд? Вынуждены».

Потом вызвали Катю. Она встала, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Нужно было держаться. Только не показывать слабость.

— Вы подтверждаете слова вашего мужа о возврате денег? — спросила судья.

— Да, подтверждаю. Мы передали деньги Людмиле Ивановне вместе. Она их взяла, пересчитала и положила в свою сумку. Больше к этому вопросу не возвращались.

Адвокат истца тут же вскочил.

— Уважаемый суд! Это голословные заявления! У ответчиков нет ни одного доказательства! Зато у нас есть неоспоримое доказательство перевода!

Казалось, дело зашло в тупик. Слово против слова. Косвенные доказательства против прямого. Всё висело на волоске.

И тут Александр Викторович поднялся.

— Уважаемый суд, разрешите заявить ходатайство. Для правильного рассмотрения дела и установления психологического портрета истицы, её мотивов и моделей поведения, прошу приобщить к материалам дела и допросить в качестве свидетеля Сергея Петровича Андреева, бывшего супруга истицы и отца ответчика Егора Андреева.

В зале на мгновение воцарилась абсолютная тишина. Потом Людмила Ивановна резко вскрикнула:

— Нет! Он не имеет права! Он клеветник! Он нас бросил!

Андрей побледнел и что-то резко сказал своему адвокату. Тот засуетился:

— Уважаемый суд, мы возражаем! Данное лицо не имеет отношения к существу спора! Его показания будут предвзятыми и направлены исключительно на очернение истицы!

Судья, не обращая внимания на всплеск эмоций, просмотрела какие-то бумаги.

— Свидетель Сергей Петрович Андреев был надлежащим образом извещён и присутствует в зале суда. В его показаниях могут содержаться сведения об обстоятельствах, имеющих значение для дела, в частности, о склонности истицы к манипулятивному поведению и искажению фактов в своих интересах. Ходатайство удовлетворяется. Пригласите свидетеля.

Дверь в зал открылась. Вошёл Сергей Петрович. Он был в том же простом жилете, в котором Егор видел его в деревне. Его походка была спокойной, взгляд — усталым, но твёрдым. Он прошёл к свидетельской трибуне, не глядя на бывшую жену, которая смотрела на него с немой ненавистью.

— Свидетель, что вы можете сообщить суду по существу рассматриваемого дела? — спросила судья.

Сергей Петрович взял в руки предложенную ему папку — ту самую, с его записями.

— Я могу сообщить, что Людмила Ивановна на протяжении всего нашего брака и после него систематически использовала схожие модели поведения для достижения контроля и получения желаемого. Шантаж молчанием, истерики, симуляция болезней, искажение фактов, игра на чувстве визы. — Его голос был ровным, беззлобным, как чтение протокола. — Эти записи, которые я вёл, будучи её мужем, содержат множество примеров. В частности, угрозы лишить меня встреч с сыновьями, если я не выполню её требования. Или симуляцию сердечного приступа, когда я попытался оспорить её незаконное, на мой взгляд, распоряжение семейным бюджетом. Я полагаю, что её действия в отношении моего сына и его жены являются продолжением этой же модели. Она не преследует цели получить долю в имуществе как таковую. Её цель — восстановить утраченный контроль над сыном, используя любые средства, включая создание юридических рисков. Деньги для неё — лишь инструмент давления.

— Врёшь! — прохрипела Людмила Ивановна, забыв про весь свой образ слабой страдалицы. — Ты всегда врал! Ты предатель и клеветник!

— Тишина в зале! — строго сказала судья. — Истица, следующее нарушение порядка повлечёт удаление вас из зала суда.

Андрей пытался удержать мать, она вся дрожала, её лицо было багровым от ярости.

— Свидетель, — продолжала судья, — вы можете подтвердить, что истица склонна к симуляции болезней для манипуляции?

— Да. Неоднократно. Последний пример — её недавняя госпитализация, которая, как я понимаю из разговора с сыном, также была спровоцирована. Врач, как мне известно, не обнаружил острых показаний.

Это было уже слишком. Картина, которую так старательно выстраивал Андрей — образ несчастной, обманутой матери, — треснула по швам. Вместо него перед судом предстала расчётливая, манипулятивная женщина с долгой историей подобных действий.

Показания отца произвели эффект разорвавшейся бомбы. Адвокат истца пытался оспаривать, говорить о личной заинтересованности, о мести, но почва уходила из-под его ног. Судья внимательно изучала предоставленные дневниковые записи.

В конце заседания, после прений сторон, судья удалилась в совещательную комнату. Ожидание длилось вечность. Катя, Егор и Александр Викторович сидели молча. Напротив, Людмила Ивановна, окончательно сникшая, тихо плакала, а Андрей что-то яростно и быстро писал в блокноте, его лицо было искажено злобой.

Наконец судья вернулась. Все встали.

— Решением суда, — объявила она, — в удовлетворении исковых требований Людмилы Ивановны Андреевой о признании права собственности на долю в жилом помещении — отказать. В удовлетворении встречных исковых требований Егора Сергеевича и Екатерины Дмитриевны Андреевых о выселении Людмилы Ивановны Андреевой из указанного жилого помещения — удовлетворить. Истице предоставляется срок три месяца для освобождения спорной квартиры.

В ушах у Кати зазвенело. Они… выиграли? Они выиграли!

Она увидела, как Егор закрыл глаза и глубоко выдохнул, как будто сбросил с плеч многолетнюю ношу.

Андрей вскочил с места.

— Мы будем обжаловать! Это неправосудное решение!

— Это ваше право, — холодно парировал Александр Викторович, собирая бумаги.

Но главное произошло потом. Когда они выходили из зала суда, Андрей, на ходу поддерживая мать, нагнал их в коридоре. Его маска делового спокойствия исчезла без следа.

— Довольны? — прошипел он, обращаясь к Егору. — Мать довели до слёз, в суде опозорили, родного брата подвели…

— Ты сам всё подвёл, — тихо, но очень чётко сказал Егор. — Ты и мама. Вы хотели играть грязно. Вы проиграли. У тебя есть три месяца, чтобы забрать её вещи и увезти.

— Ты заплатишь за это, — пообещал Андрей, и в его глазах горела неподдельная злоба. — Ты ещё пожалеешь.

— Угрозы я тоже приобщу к делу, — невозмутимо заметил Александр Викторович. — Имеются свидетели.

Андрей с ненавистью посмотрел на них и, резко развернувшись, повёл мать к выходу. Людмила Ивановна шла, не поднимая головы, сгорбленная, разбитая. Её величество и контроль испарились, оставив лишь жалкую, злую старуху.

На улице, на холодном осеннем ветру, Катя вдруг почувствовала лёгкое, едва уловимое движение внутри. Как трепет крыла. Она остановилась, положила руку на живот. Егор сразу же обернулся, встревоженный.

— Что? Тебе плохо?

Она посмотрела на него, и на её губах впервые за много недель появилась настоящая, не вымученная улыбка. В её глазах стояли слёзы, но это были слёзы облегчения.

— Нет. Всё хорошо. Просто… всё хорошо.

Они выиграли битву. Самую тяжёлую. Но, глядя вслед удаляющимся фигурам брата и матери, Катя понимала — война ещё не закончена. Осталась обида, злость, унижение. И три месяца до выселения. Но сейчас, в этот момент, они могли позволить себе сделать первый свободный вдох. Они отстояли свой дом. А значит, отстояли и право на то, чтобы в этом доме началась новая, счастливая жизнь. О которой пока знали только они двое.

Три месяца, отведённые судом на освобождение квартиры, пролетели в странном, вымученном подобии жизни. Квартира была поделена на зоны влияния: комната Людмилы Ивановны и остальное пространство, где существовали Егор и Катя. Общение свелось к минимуму, необходимым бытовым фразам, произносимым сквозь зубы. Воздух был густым от невысказанного, от взаимной ненависти и усталости.

Людмила Ивановна словно сжалась, съёжилась после суда. Её взгляд, прежде такой властный, теперь чаще всего был устремлён в пол. Она почти не выходила из своей комнаты, только иногда, по ночам, Катя слышала, как та тихо плачет за стеной. Это были не слёзы раскаяния, Катя чувствовала. Это были слёзы бессильной ярости, проигравшей стороны. Иногда она ловила на себе этот взгляд — острый, как жало, полный немого обещания: «Это ещё не конец». Но новых скандалов не было. Была ледяная, мёртвая тишина ожидания.

Андрей появлялся редко, всегда ненадолго. Он увозил мать к себе на день-два, якобы «проветриться», а возвращалась она ещё более мрачной и замкнутой. Однажды Катя, выходя за почтой, услышала их разговор на лестничной клетке. Андрей говорил раздражённо, сдавленно:

— Мам, ты должна понять, апелляция — это деньги. Большие деньги. И шансы призрачные. Они всё подготовили. Нужно думать о другом. Нужно искать тебе варианты.

— Какие варианты? — глухо отозвался голос Людровы. — На улицу? Ты же обещал…

— Я не обещал квартиру! Я обещал помочь отстоять твои права! А ты, прости, провалила всё своим поведением в суде и этой историей с отцом! Теперь думай сама. У меня своих долгов по горло.

Дверь захлопнулась, и Катя поняла: союзник в лице брата у Людмилы Ивановны тает. Андрей, не добившись быстрой финансовой выгоды, начинал сбрасывать обузу. Это придавало ей странной уверенности, но и тревожило: загнанный в угол человек становится непредсказуемым.

Тем временем беременность Кати становилась всё заметнее. Она перешла на свободную одежду, а в начале срока, с разрешения гинеколога, рассказала о своём положении Ольге Витальевне на работе. К её удивлению, начальница отнеслась к новости спокойно, даже с облегчением. «Теперь понятно, откуда перепады настроения и усталость, — сказала она. — Давайте скорректируем нагрузку». Клевета Андрея, не нашедшая подтверждения и, видимо, оставленная им после проигрыша в суде, потихоньку забылась. Работа снова стала отдушиной, а не полем боя.

В день, когда истекал срок добровольного выселения, к квартире явился судебный пристав — молодой, серьёзный мужчина в форме, и два понятых. Людмила Ивановна, казалось, ждала этого. Её вещи — два чемодана и несколько коробок — уже стояли в прихожей. Она сама была одета в лучшее своё пальто, лицо застывшее, как маска. Она не смотрела ни на Егора, ни на Катю, стоявших в дверях гостиной.

Пристав сверился с документами, составил акт о том, что жилое помещение добровольно освобождено, попросил её расписаться.

— Вы понимаете, что более права проживания по данному адресу не имеете? — официально спросил он.

— Понимаю, — тихо, но чётко ответила Людмила Ивановна и поставила подпись.

Потом она взяла чемодан, повернулась и, наконец, подняла глаза на сына. Взгляд этот был пустым. В нём не было ни любви, ни ненависти, ни упрёка. Была какая-то ледяная отрешённость.

— Прощай, Егорушка, — сказала она ровным, безжизненным голосом. — Живи счастливо.

И вышла в подъезд, где её ждал таксист, вызванный, судя по всему, ею самой. Андрей не приехал.

Дверь закрылась. В квартире наступила тишина. Но это была уже не та гнетущая, враждебная тишина осады. Это была пустота. Звенящая, физически ощутимая пустота. Они стояли посреди прихожей, и Катя вдруг поняла, что её тело, всё эти месяцы сжатое в пружину, медленно-медленно начинает разжиматься. И от этого стало страшно. Как будто исчезла стена, на которую можно было опереться в борьбе, и теперь нужно было учиться держать равновесие самостоятельно.

Первые дни без Людмилы Ивановны были странными. Они ходили по квартире, как чужие, не решаясь занять пространство, которое так долго было полем битвы. Катя поймала себя на том, что по привычке ставит солонку на то место, куда её переставляла свекровь, а потом с раздражением двигала обратно. Егор мог часами сидеть в гостиной, просто глядя в одну точку, не включая телевизор. Победа не принесла радости. Она принесла опустошение и тихий, ноющий стыд. Стыд за то, что довели до суда. За то, что мать уехала с чужими людьми, а не с сыном. За ту пропасть, которая теперь лежала между ними и, вероятно, уже никогда не исчезнет.

Они сняли для Людмилы Ивановны маленькую, но чистую однокомнатную квартиру недалеко от окраины города. Платили за неё исправно. Это было не жестом примирения, а попыткой откупиться от собственной совести и выполнить последний формальный долг. Людмила Ивановна взяла ключи без эмоций, сказала сухое «спасибо». На предложение Егора помочь с переездом ответила молчаливым покачиванием головы. Она отгородилась от них окончательно, возведя стену ещё выше и крепче, чем они сами.

Прошло ещё несколько месяцев. Наступила зима. Катя была уже на последних сроках, живот был большим, движения — неторопливыми. Они с Егором постепенно, шаг за шагом, отстраивали свой быт заново. Купили новую скатерть, которую выбрала Катя, не советуясь ни с кем. Переставили мебель в гостиной, освободив место для будущей колыбели. Говорили мало, но чаще стали касаться друг друга просто так: Егор, проходя, клал руку ей на плечо; она, сидя рядом, брала его ладонь в свои руки. Эти молчаливые жесты говорили больше слов. Они были мостиками через ту пропасть, которую оставила после себя война.

Однажды вечером, когда за окном метель застилала огни города, Катя, сидя на диване и гладя животик, в котором активно пинался будущий сын, сказала:

— Знаешь, а я её иногда почти жалею.

Егор, сидевший рядом с ноутбуком, поднял на неё глаза.

— Жалеешь? После всего?

— Не её саму. А вот эту… её пустоту. Всю её жизнь она воевала. С твоим отцом. Потом с твоими девушками. Со мной. И теперь она осталась одна в своей крепости, которую сама и построила. И воевать больше не с кем. Что ей теперь делать? Кем быть, если не командиром осаждённой крепости?

Егор долго молчал, глядя на метель за окном.

— Я не знаю. И, честно говоря, уже не хочу знать. У меня теперь есть своя крепость, которую нужно защищать. — Он положил руку на её живот, почувствовал ответный толчок. — Вот эта. И в ней будет мир. Я обещаю.

Они назвали сына Мироном. «Миро» — мир. Это была не надежда, а твёрдое намерение. Когда Катю выписали из роддома, и они втроём переступили порог своей квартиры, Егор на руках внёс сына внутрь и остановился в прихожей.

— Слушай, — тихо сказал он.

В квартире было тихо. Только тихое посвистывание ветра за окном и собственное дыхание. Никаких посторонних шагов, приглушённого голоса из-за двери, ощущения чужого неодобрительного взгляда.

— Тишина, — прошептала Катя.

— Да, — кивнул Егор. — Наша тишина.

Она была другой. Не пустой, а наполненной. Наполненной их дыханием, писком новорождённого, тиканьем часов, их общим, завоёванным с таким трудом покоем. В этой тишине были шрамы: Егора — от разрыва с матерью, её — от пережитого унижения и страха. Но были в ней и крепкие, невидимые нити, которые связали их крепче, чем когда-либо прежде. Они сражались не против кого-то, а за что-то. И они это отстояли.

Однажды, когда Мирону было уже три месяца, в дверь позвонили. На пороге стояла соседка, та самая Галина Сергеевна, с коробкой домашнего печенья.

— Поздравляю с малышом, милые! — сказала она, заглядывая в квартиру уже без былого любопытства, а с простой, бытовой теплотой. — А я, знаете, вашу Людмилу Ивановну недавно видела. В новом доме. Она там с одной пенсионеркой дружит, так та всем рассказывает, какая у неё невестка стерва и сын предатель. А Людмила-то сидит, кивает, а потом предлагает той пенсионерке рецепт пирога «правильный», потому что та «совсем не так делает». — Галина Сергеевна усмехнулась. — Ну, думаю, всё на свои места встало. Ей, видно, и впрямь только командовать и нужно. Лишь бы не вами.

Закрыв дверь, Катя передала Егору слова соседки. Он лишь пожал плечами.

— Пусть командует пирогами. Лишь бы не нашей жизнью.

Он взял на руки сына, который начинал капризничать, и понёс его покачивать у окна. Катя наблюдала за ними: за широкой спиной мужа, за крошечной ручкой, вцепившейся в его палец. За окном падал первый снег, укутывая город в белый, чистый покров. Война закончилась. Она оставила после себя выжженную землю в душах, руины некоторых отношений, чувство горечи, которое, возможно, никогда полностью не исчезнет.

Но она же подарила им и это. Этот хрупкий, завоёванный с таким трудом мир в их стенах. Этот тихий вечер. Это право дышать полной грудью в своём доме, не оглядываясь на чужое мнение. Иногда победа ощущается не как триумф, а как тихая, усталая благодарность за то, что всё, наконец, кончилось. И за то, что, несмотря ни на что, они остались вместе. И их дом снова был их домом. Хотя тишина в нём теперь звучала иначе — не как пустота, а как начало новой, уже совсем другой истории.