— Ольга, ты чё, опять за своё? Глаза красные, рожа перекошена — ты что, втайне прибухиваешь? Дети на тебя смотрят и пугаются. Тебе лечиться надо, Оль, нервишки совсем сдали. Опять ты из-за ерунды истерику на пустом месте раздуваешь. Тебе всё кажется, что тебя обижают, а ты просто не в себе.
Зинаида Петровна сидела на кухне, по-хозяйски разложив на столе свои пухлые локти. Шло пятое января. На столе красовался заветренный, серый от времени оливье в хрустальной вазе, гора грязных вилок и липкие круги от чая. В воздухе стоял тяжелый дух: смесь дешёвого одеколона мужа, табачного дыма, который тянуло из туалета, и приторных духов свекрови.
Ольга стояла у раковины. Ноги гудели, спина будто налилась свинцом — она три дня одна разгребала последствия праздничка, пока муж Олег лежал на диване, втыкая в танчики, а Зинаида Петровна давала ценные указания. Квартира была Ольгина, досталась от бабки, но за пять лет брака свекровь умудрилась пометить здесь каждый угол своими вязаными салфеточками и вечным недовольством.
— Чё ты зенки вылупила? — Олег подал голос из комнаты, не отрываясь от монитора. — Мать дело говорит. Деньги давай. Бабушке на лечение надо, а ты на карточке лям держишь, который с наследства остался. Чё, жаба душит? Семья в беде, а она как крыса на зерне сидит.
Ольга почувствовала, как под халатом по спине потек холодный пот. Этот миллион был образовательным фондом для детей, её единственной страховкой.
— Олег, я уже сказала: Зинаиде Петровне не на операцию нужно. Она хочет закрыть долги твоего брата-игромана. Я не дам.
Зинаида Петровна вдруг сладко улыбнулась. Это была её самая страшная улыбка — когда зубы обнажаются, а глаза остаются мертвыми, как у рыбы на прилавке.
— Ну, раз по-хорошему не понимаешь...
В кухню вошли дети. Десятилетний Макс и восьмилетняя Соня. Они смотрели на Ольгу как-то странно, исподлобья. Соня прижимала к себе старого мишку, а Макс сжимал кулаки.
— Мам, бабушка сказала, что ты нам неродная, — глухо произнес Макс. — Своих же не бросают. Бабуле плохо, у неё сердце из-за тебя болит, а ты деньги зажала. Баба Зина говорит, ты нам только по паспорту мать, а в душе — чужая тетка.
У Ольги в горле застрял кусок воздуха. Больно стало так, будто под дых дали кованым сапогом. Скрипнули зубы. Она посмотрела на свекровь. Та сидела с видом святой мученицы, поглаживая Соню по голове.
— Видишь, Оля? Устами младенца... Дети всё чувствуют. Ты для них — мачеха злая, раз на жизнь их бабушки тебе плевать. Отдавай карту, и мы забудем этот позор. Иначе дети с нами уедут, в нормальную семью, где любовь есть, а не только твои расчёты.
Олег вывалился из комнаты, почесывая волосатый живот. От него пахло перегаром и несвежими носками.
— Завязывай, Оль. Сама видишь, ты тут лишняя с таким характером. Либо бабки на стол, либо катись к черту, мы сами воспитаем пацанов. Кабы ты была нормальной, ты бы в ноги матери поклонилась, что она нас всех терпит. Твой характер — это ж просто подарок для психиатра.
Ольга смотрела на них и вдруг почувствовала... ничего. Гнев выгорел, осталась только ледяная, прозрачная ясность. Метод серого камня, про который она читала втихомолку по ночам, сработал сам собой. Она стала скучной, холодной и непробиваемой.
— Хорошо, — спокойно сказала она. — Я поняла. Деньги будут.
Свекровь торжествующе переглянулась с сыном. Олег довольно хмыкнул.
— Ну вот, сразу бы так, а то неродная, не дам... Иди, переводи.
Ольга вышла в спальню. Руки не дрожали. Она открыла ноутбук, но не для того, чтобы перевести деньги. Она зашла в выписку по счету, которую заказала еще неделю назад, когда заподозрила неладное. Там черным по белому было видно: Зинаида Петровна уже полгода таскала деньги с детских счетов, на которые имела доступ как опекун по доверенности — Ольга когда-то сглупила, оформив её для поездки детей в санаторий. И тратила она их не на сердце, а на новенькую студию в пригороде, оформленную на имя того самого брата-игромана.
Ольга распечатала листы. Пять экземпляров.
Она вернулась на кухню. Лица мужа и свекрови лучились предвкушением.
— Ну чё там? Перевела? — Олег протянул руку за телефоном.
Ольга молча положила перед детьми распечатки.
— Посмотрите, дети. Вот здесь написано, куда ушли ваши деньги на колледж. Видите имя? Артем Петрович Сидоров. Это ваш дядя. Ваша добрая бабушка купила ему квартиру на ваши деньги. А теперь хочет забрать последнее, чтобы он там ремонт сделал.
Зинаида Петровна вскочила, её лицо пошло пятнами, как старая газета.
— Ты чё несешь, дрянь! Это фотошоп! Олежа, не верь ей, она нас стравить хочет! Она ж сумасшедшая, я всегда говорила!
— Заткнись, — коротко бросила Ольга. Столько металла в её голосе не было никогда. — Соня, Макс, идите в свою комнату и закройте дверь. Сейчас будет громко.
Дети, увидев цифры и фамилию дяди, которого они терпеть не могли за вечные пьяные выходки, быстро скрылись в коридоре. В кухне остались трое.
— Теперь вы, — Ольга посмотрела на Олега. — Ты знал. Я видела твою переписку с матерью в телеграме. Ты надеялся, что тебе тоже перепадет доля с продажи моей дачи. Значит так. У вас есть десять минут.
— Чё? Ты чё, офонарела? — Олег попытался сделать шаг к ней, привычно замахиваясь для острастки.
Ольга не шелохнулась. Она просто подняла телефон, где уже был набран номер.
— Наряд уже едет. Я заявила о краже крупной суммы денег с детских счетов и о домашнем насилии. А еще... — она вытащила из кармана ключи и швырнула их в раковину, прямо в жирную жижу от холодца. — Замки внизу уже меняют. Ваши узлы я собрала еще утром, они в тамбуре. Я знала, что этот цирк сегодня случится.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Зинаида Петровна. — Это мой сын! Это его дом!
— Это моя квартира, Зинаида. А Олежа здесь даже не прописан. Иди, Артемка ждет в новой студии. Там, правда, голые стены и унитаза нет, но вы же семья, справитесь.
Ольга подошла к входной двери и распахнула её. На пороге стояли двое парней из службы охраны — её знакомые по старой работе в госпитале.
— Проводите гостей, — сказала она.
Олег пытался что-то орать про стерву и суд, свекровь выла про неблагодарную гадину, но их просто и буднично выставили за дверь. Ольга услышала, как на лестнице грохнула сумка с вещами Олега — там, кажется, разбилась его любимая кружка с пивом.
Она закрыла дверь на все обороты.
Тишина.
В квартире всё еще пахло их присутствием, этим кислым духом манипуляций, вранья и немытых тел. Ольга прошла на кухню, открыла окно настежь. Морозный воздух ворвался в помещение, выметая вонь дешевых духов и старого салата. Она взяла вазу с оливье и целиком перевернула её в мусорное ведро. Туда же отправились салфеточки, грязные кружки и забытая на столе кепка Олега.
Она села на стул. Руки всё еще были влажными, а в затылке пульсировала боль. Но это была правильная боль. Очищающая.
Ольга открыла телефон и удалила контакт Мама Зина. Потом Олег.
Она не пошла пить чай. Она подошла к зеркалу в прихожей, стерла рукой размазанную тушь и посмотрела себе в глаза. Впервые за много лет там не было страха или вины. Там была Ольга. Настоящая, сильная, вернувшаяся к себе из долгого плена.
Она достала из шкафа новые, еще в упаковке, кроссовки, которые купила себе на распродаже и боялась надеть, чтобы не выслушивать про транжирство. Обулась.
— Макс, Соня! Собирайтесь, едем в кино. И за мороженым.
Из комнаты высунулись две головы. Дети смотрели на неё настороженно, но уже без той навязанной злобы. Они видели другую мать — ту, которая больше не позволит себя топтать.
— А бабушка не вернется? — тихо спросила Соня.
— Никогда, — ответила Ольга. — Теперь здесь живем только мы.
Она взяла ключи от машины и вышла в подъезд, даже не оглянувшись на гору мусора, которую только что выкинула из своей жизни.
Как вы считаете, можно ли простить детей за такие слова, или это вина исключительно свекрови-манипулятора, которая годами промывала им мозги, пользуясь их доверчивостью?