Зал сверкал. Казалось, не было в городе места более сияющего и беззаботного, чем этот свадебный ресторан в тот вечер. Гирлянды из белых роз свешивались с дубовых балок, отражаясь в полированных до зеркального блеска столешницах. Хрустальные бокалы, ещё не тронутые, переливались под светом огромной люстры, дробя его на тысячи радужных зайчиков. Воздух был густым — от смешения ароматов дорогих духов, свежесрезанных пионов и поданной на закуску трюфельной тарталетки. Гул голосов, смех, звон посуды и тихая, ненавязчивая музыка сливались в сплошной, праздничный гул.
Алина стояла рядом со своим Максимом у стола для молодожёнов и улыбалась. Казалось, застыла в этой улыбке — идеальной, фотогеничной, немного отстранённой. Её платье, тяжёлое от кружев и кристаллов Swarovski, мягко колыхалось при каждом движении. А двигалась она медленно, будто в воде, скованная тугой шнуровкой корсета и тяжестью этого дня.
— Ты в порядке? — наклонился к её уху Максим. Его дыхание, пахнущее мятой и лёгким коньяком, щекотало кожу.
— Просто жарко, — ответила она, не переставая улыбаться гостям через весь зал. — И платье весит тонну.
— Потерпи ещё чуть-чуть, принцесса, — он мягко сжал её руку в своей. Его ладонь была тёплой и уверенной. Именно эта уверенность, это ощущение каменной стены, в которую он превратился для неё за последний год, и заставили её сказать «да». Среди всего шума и блеска его спокойствие было её единственным якорем.
Её взгляд скользнул по главному столу. Там, как на троне, восседала её мать, Виктория Сергеевна. Она была безупречна в своём платье цвета шампанского, с высокой причёской, не сдавшейся под натиском дня. Она что-то говорила соседу справа, видному мужчине с сединой у висков — вероятно, важному партнёру мужа по нефтяному бизнесу. Её жест был изящным, улыбка — рассчитанной. Идеальная мать невесты. Никто бы не подумал, что всего три часа назад она закатывала истерику в гримёрке из-за того, что у Алины слишком сильно накрашены ресницы и это «выглядит дешёвко».
Рядом с ней, развалившись в кресле, пил коньяк её брат Дмитрий. Он уже снял фрак и ослабил бабочку. Его взгляд, мутный и скучающий, блуждал по залу, выискивая, возможно, знакомые лица подруг невесты. Его плечо чуть подёргивалось — нервный тик, появившийся после того, как отец выгнал его из семейного бизнеса. Максим терпеть не мог Дмитрия, называл его за глаза «нахлебником с дурными глазами». Алина всегда заступалась: он же брат, ему просто не повезло, он запутался. Но сегодня, глядя на его пустой взгляд, скользящий по её подругам, ей стало неприятно.
Отец... Папа ловил её взгляд и тут же отводил глаза, делая вид, что увлечённо беседует с тётей Машей из Ярославля. Он казался съёжившимся в своём новом, явно неудобном смокинге. Он был здесь и не был. Призрак на собственном пиру.
Алина почувствовала, как под корсетом проступает холодный пот. Воздуха не хватало катастрофически.
— Макс, я на секунду, — прошептала она, отпуская его руку. — Поправлю макияж. Или просто вдохну.
— Хочешь, я с тобой?
— Нет-нет, — она тронула его рукав. — Побудь с гостями. Твои коллеги из Женевы явно заскучали без хозяина.
Она отвернулась и пошла, стараясь не ускорять шаг, через весь зал. Улыбка всё ещё приклеена к лицу — кивок дяде Коле, воздушный поцелуй подруге детства, извиняющийся жест в сторону Виктории Сергеевны, чей взгляд мгновенно стал вопрошающим и недовольным. Алина прошла мимо, чувствуя, как материнский взгляд буравит её спину.
Шёлковый шлейф шуршал по паркету. Она миновала танцпол, где уже кружились первые пары, проскользнула мимо столиков с подарками и наконец нырнула в прохладный, тихий коридор, ведущий в фойе и к дамской комнате. Здесь было темнее, пахло свежей краской и лилиями из огромной напольной вазы. Гул зала стал приглушённым, как шум моря за стеной.
Она уже собиралась пройти дальше, как услышала за спиной быстрые, почти бесшумные шаги. Обычно она бы не обернулась — прислуга, официант. Но что-то в этой спешке, в том, как шаги резко приблизились именно к ней, заставило её замедлиться.
Рядом с ней поравнялся пожилой официант в безукоризненно белой рубашке и чёрном жилете. Он нёс поднос с пустыми бокалами, и его лицо, испещрённое морщинами, под тяжёлыми седыми бровями было совершенно непроницаемым. Он смотрел прямо перед собой, но его губы чуть дрогнули.
Алина машинально улыбнулась ему, готовясь пройти мимо.
И в этот момент он резко, почти беззвучно, выдохнул ей в ухо. Его голос был низким, сдавленным, как будто каждое слово давалось ему большим усилием.
— Не пейте из своего бокала, невеста.
Она замерла. Слова не складывались в смысл. Она даже не сразу поняла, русские ли это были слова или просто шум в ушах от усталости.
— Что? — невольно вырвалось у неё шёпотом.
Но официант уже шёл вперёд, не оборачиваясь, растворяясь в полутьме коридора. Только его прямая, немного жёсткая спина мелькнула в дверном проёме, прежде чем скрыться из виду. Словно ему и не было дела до того, услышала она или нет, поняла или нет.
Алина осталась стоять одна в прохладном коридоре. Звуки праздника доносились приглушённо. Аромат лилий вдруг показался ей удушающим и тяжёлым, как запах в склепе.
Она медленно подняла руку и прикоснулась к мочке уха, куда упал тот шёпот. Там будто осталось ощущение холода.
«Не пейте из своего бокала, невеста».
Что это было? Грубая шутка? Бред усталого старика? Но в его голосе не было ни шутки, ни бреда. Там был... страх. Спокойный, выверенный, но оттого ещё более леденящий ужас.
Она обернулась, глядя на пустой коридор. Никого. Только тени от вазы на стене.
И тут до неё дошло. Он сказал не «не пейте», а «не пейте из своего бокала». Из своего. Значит, кто-то другой... может пить?
Ледяная волна прокатилась от макушки до пят, сменив недавний жар. Она взглянула на дверь в банкетный зал. Оттуда лился свет, музыка, смех. Там был Максим. Там были их гости. Там, на столе для молодожёнов, стояли два хрустальных бокала с выгравированными именами — «Алина» и «Максим». Они ждали первого семейного тоста.
Алина сделала шаг назад, прижавшись спиной к холодной стене. Её идеальный день, выстроенный как драгоценная клетка, дал первую трещину. И из этой трещины потянуло леденящим сквозняком реального мира.
Алина вернулась в зал. Её шаги были такими же плавными, улыбка — такой же приклеенной, но внутри всё перевернулось. Слова официанта звенели в ушах настойчивым, зловещим эхом. Она видела свой стол, свои бокалы. Они стояли нетронутыми, сверкая чистой водой — символической, для первого тоста «за любовь».
Максим обернулся к ней, и его глаза, тёплые и немного обеспокоенные, сразу отметили перемену. Он знал каждое её выражение.
— Всё хорошо? — тихо спросил он, беря её за руку. — Ты выглядишь бледной.
— Просто устала, — она сжала его пальцы, пытаясь найти в этом контакте опору. Её взгляд снова метнулся к хрустальным бокалам. Они казались теперь не красивым атрибутом праздника, а чем-то чужеродным, угрожающим. — Макс… Ты… ты не отходил от стола?
Вопрос прозвучал странно, и он нахмурился.
— Нет, конечно. Беседовал с нашим гендиром тут рядом. А что?
Алина не знала, что ответить. Сказать «мне шепнули не пить из моего бокала»? Звучало как паранойя или дурной анекдот. На фоне всеобщего веселья, под взглядами сотни гостей, это было немыслимо.
— Ничего. Показалось, — она выдохнула и заставила себя улыбнуться шире. — Пойдём танцевать? Нас уже зовут.
Но её мысли лихорадочно работали. Кто? Зачем? Шутка? Нет, лицо того официанта не было лицом шутника. Там читалась настоящая, выстраданная тревога. Если это не шутка… значит, в бокале что-то есть. Значит, кто-то подошёл, пока её не было. Кто-то из этих улыбающихся людей, обнимающих её сейчас и поздравляющих.
Её взгляд, будто сам по себе, начал сканировать зал. Мать. Виктория Сергеевна вела светскую беседу, но её острый, как бритва, взгляд скользнул по дочери, оценивающе и быстро. Алина отвернулась. Нет, не может быть. Это же абсурд.
Брат. Дмитрий разливал кому-то коньяк, его движения были чуть размашисты, взгляд мутноват. Он мог бы из ревности, из вредности… Он всегда был непредсказуем.
Отец. Он сидел в стороне, смотря в пустоту, отрешенный от всего мира. Ему было не до её бокалов.
Максим, чувствуя её скованность, наклонился.
— Аля, ты точно в порядке? Может, сядем?
— Да, да, всё хорошо, — она повисла у него на плече во время медленного танца, но тело её было напряжено, как струна. Каждый нерв был настороже.
В это время к ним подошёл распорядитель торжества — молодой, энергичный мужчина с идеальной улыбкой.
— Дорогие новобрачные! Через пять минут — первый тост! Прошу занять ваши места.
Сердце Алины упало. Пришло время.
Они вернулись к своему столу. Бокалы стояли как ни в чём не бывало. Музыка стихла, все гости усаживались, поворачивались к ним лицами, полными ожидания. Тамада взял микрофон, начал красивую речь о судьбе и любви.
Алина не слышала ни слова. Она смотрела на свой бокал. Вода в нём была кристально чистой, без осадка, без мути. Всё выглядело совершенно нормально. Может, ей и правда всё показалось? Нервы, усталость, стресс…
Виктория Сергеевна смотрела на неё с другого конца стола. Её взгляд был твёрдым, почти приказным. Взглядом, который говорил: «Возьми бокал. Улыбнись. Будь идеальной».
Максим поднял свой бокал. Гости потянулись к своим.
— …и поэтому давайте выпьем за молодых! За Алину и Максима!
Зазвенели хрустальные бокалы. Алина медленно, будто в замедленной съёмке, протянула руку. Её пальцы коснулись холодного хрусталя ножки. В ушах снова зазвучал тот шёпот, сдавленный и страшный: «Не пейте из своего бокала, невеста».
В последний момент, уже поднимая бокал к губам, она сделала едва заметное, резкое движение — как будто её толкнули под локоть. Бокал выскользнул из пальцев и разбился с звонким, пронзительным дребезгом у её ног. Вода брызнула на подол платья.
В зале на секунду воцарилась мёртвая тишина, которую тут же заполнил вздох сожаления, смешанный с лёгким шоком. «На счастье!» — крикнул кто-то из дальнего стола, пытаясь спасти ситуацию.
Алина стояла, глядя на осколки. Она чувствовала, как по её спине ползёт ледяной пот. Она сделала это. Она не выпила.
— Ничего страшного, солнце! — быстро среагировал Максим, обнимая её за плечи. Его голос был тёплым и успокаивающим, но в его глазах мелькнуло недоумение. Он видел, что это была не случайность. Он видел панический блеск в её глазах за секунду до того, как бокал упал. — Принесут другой. Всё хорошо.
Он поймал взгляд подбежавшего официанта и жестом показал убрать осколки и принести новый бокал.
Виктория Сергеевна поднялась со своего места. Её лицо было маской холодного недовольства.
— Алина, как же неосторожно, — произнесла она громко, чтобы слышали ближайшие гости. — В таком платье! Сейчас всё запачкается. Иди быстро в дамскую, приведи себя в порядок.
Это был не совет, а приказ. И Алина, всё ещё дрожа, почти с благодарностью кивнула. Ей нужно было бежать отсюда, в тишину, чтобы подумать.
— Я с тобой, — тут же сказал Максим.
— Нет, — она коснулась его руки. — Останься. Примут гости. Я быстро.
Она почти побежала к выходу, чувствуя на себе сотни взглядов. Стыд, страх и дикое облегчение от того, что она не сделала глоток, смешались в ней в клубок.
Максим проводил её взглядом, и его лицо стало серьёзным. Весёлая неловкость невесты — это одно. Но та паника, что он мельком уловил в её глазах… это было другое. Он посмотрел на разлитую воду, которую официант уже вытирал тряпкой. Ничего необычного. Просто вода.
Но что-то было не так. Очень не так. Его аналитический ум, тот самый, что помогал ему строить бизнес, начал работать. Она испугалась чего-то. Испугалась именно здесь, за столом. Её вопрос: «Ты не отходил от стола?» Он тогда не придал значения, а теперь он выступил в памяти ярко и чётко.
Она боялась, что с её бокалом что-то случилось в её отсутствие.
Максим медленно обвёл взглядом зал. Его тёща ловила взгляды гостей, извиняясь за неловкость дочери — «девчонка, переволновалась». Дмитрий уже нашёл новую компанию и смеялся слишком громко. Отец Алины смотрел в свой бокал, не поднимая глаз.
Тихая, холодная ярость начала подниматься в Максиме где-то из глубины. Если это чья-то дурацкая шутка, которая довела его жену до такого состояния… Если это что-то большее…
Он дождался, когда новый бокал для Алины наполнят простой водой и поставят на место. Потом, убедившись, что внимание гостей отвлечено начавшейся музыкальной программой, он осторожно, под предлогом поправить салфетку, поменял их бокалы местами. Свой, из которого он уже отпил глоток, поставил на место Алины. А её новый, нетронутый, взял себе.
Пусть теперь, если что-то и было задумано, это будет нацелено на него. Он посмотрел на дверь, в которую скрылась Алина. Теперь ему предстояло выяснить, что же за тень лёг на их праздник. И он начинал подозревать, что тень эта отбрасывается не кем-то извне, а кем-то из этих дорогих, улыбающихся людей за семейным столом.
Выйдя из зала, Максим не сразу нашёл официанта. Пройдя по коридору к служебным помещениям, он услышал приглушённые голоса и звон посуды из-за двери с табличкой «Кухня». Он уже собирался войти, но заметил в дальнем конце коридора, у чёрного служебного выхода, тлеющую в полутьме сигарету. Там, прислонившись к стене, стоял тот самый пожилой человек.
Максим подошёл. Официант, увидев его, резко выпрямился и швырнул сигарету на пол, затушив её подошвой. Его лицо на мгновение исказилось от страха, но тут же стало непроницаемо-служебным.
— Вам что-то нужно, господин? В зале всё в порядке?
— Мы поговорим, — тихо, но так, что не оставалось сомнений в серьёзности намерений, сказал Максим. Он открыл тяжёлую дверь выхода, пропуская поток ночного холодного воздуха. — Выходите. На пару минут.
Официант, которого звали Иван Степанович, беспомощно оглянулся на кухню, но под твёрдым взглядом Максима неохотно вышел на узкую асфальтовую площадку. Дверь закрылась, остался только тусклый свет фонаря над головой и запахи мусорных контейнеров.
— Вы подошли к моей невесте и что-то ей сказали, — начал Максим без предисловий. Он не кричал, но каждый его звук был как удар лезвием по натянутой струне. — Повторите это мне.
Иван Степанович побледнел. Он нервно провёл рукой по коротко остриженным седым волосам.
— Я… я не понимаю, о чём вы. Я принёс лимоны для бара. Возможно, извинился, что помешал…
— Не врите, — Максим шагнул вперёд, сократив дистанцию. Он был выше и значительно шире в плечах. — Я видел, как вы ушли. Я видел её лицо после ваших слов. Сейчас вы мне скажете, что происходит. Или я позову не только администратора, но и полицию. Свадьба, угроза невесте… Думаю, они заинтересуются.
При слове «полиция» старик съёжился. В его глазах мелькнула настоящая, животная паника. Он замотал головой.
— Нет, нет, только не полиция, прошу вас… Моя работа… Мне нельзя…
— Тогда говорите. Что вы сказали ей?
Иван Степанович замолчал, борясь с собой. Его взгляд упал на свои потёртые ботинки. Когда он снова заговорил, голос его был глухим и сломанным.
— Я сказал… чтобы она не пила из своего бокала. Из того, что с её именем.
Ледяная волна прокатилась по спине Максима. Значит, это не паранойя Алины. Предупреждение было реальным.
— Почему? — спросил Максим, едва сдерживаясь. — Кто вас попросил это сделать?
— Никто не просил меня предупреждать! — вдруг вырвалось у старика, и он испуганно оглянулся, будто боялся, что их услышат. — Мне… мне поручили другое. Убрать этот бокал после тоста. Быстро и незаметно. И вымыть его особо тщательно. Но я… я не смог.
Он умолк, глотая воздух.
— Продолжайте, — холодно приказал Максим.
— Ко мне подошли вчера. Возле дома. Двое в тёмном внедорожнике. Они знали всё про меня. Про мою Ниночку… Внучку. Ей восемь, у неё… редкое заболевание. Лечение дорогое. Очень. Они сказали, что помогут. Что переведут деньги на счёт клиники. Но для этого я должен был выполнить одно небольшое поручение на свадьбе. Они даже устроили меня сюда на работу через знакомого администратора. Временный подменный официант.
— Какое поручение? — голос Максима стал тише и оттого опаснее.
— После первого тоста… бокал невесты нужно было немедленно унести на кухню и вымыть. Не давать никому к нему прикасаться. Особенно службе безопасности или если бы кто-то захотел его… проверить. Я спросил — а что в бокале? Они сказали, что это не моё дело. Что это просто «слабительное для богатенькой невесты, чтобы испортить ей праздник». Шутка такая. Но… но в их глазах не было шуток. И они знали про Нину слишком много. Я понял, что это не шутка.
Иван Степанович вытер тыльной стороной ладони внезапно вспотевший лоб.
— Я видел сегодня вашу невесту. Она… она улыбалась, но глаза были грустные. Как у моей дочери перед самой… — он оборвал. — И я не смог. Я не смог просто убрать бокал и позволить ей выпить эту гадость. Я решил её предупредить. Тихо. Надеялся, они не узнают. Но они, наверное, видели, что бокал разбился… что она не пила.
Максим слушал, и внутри него всё застывало, превращаясь в монолит из холода и ярости. Организованная акция. Взят под контроль служащий. Знание слабых мест. Это была не спонтанная выходка, а спланированная операция.
— Они дали вам что-нибудь? Телефон? Деньги?
— Телефон. Одноразовый. Сказали, после выполнения задания выбросить в мусорку на набережной. А деньги переведут, когда получат подтверждение. — Иван Степанович полез в карман брюк дрожащей рукой и достал простой чёрный аппарат без бренда.
— Вам звонили?
— Нет. Только одно смс пришло сегодня утром: «Место и время известны. Ждём отчёта».
Максим взял телефон. Он был лёгким и дешёвым. Шансов найти по нему что-то — ноль.
— Описывайте этих людей. В лицо. Внедорожник.
— Я… я плохо разглядел. Тонированные стёкла. Тёмный, большой. «Лексус», кажется. Мужчины… Один говорил, сидя за рулём. Низкий голос, спокойный. Лица не видел, в кепке и в очках. Второй молчал.
Понятно. Профессионалы.
— Они упоминали имена? Кто заказчик?
— Нет! Клянусь, нет! Они говорили только «клиент». Что «клиенту» нужно, чтобы праздник был испорчен. Чтобы были… последствия.
Максим посмотрел на старика. Видел в его глазах отчаяние, страх за внучку и глухую, неприкаянную честность, которая и заставила его пойти на этот риск.
— Вы останетесь здесь до конца банкета, — сказал Максим твёрдо. — Работаете как обычно. Если они свяжутся, вы отвечаете, что задание выполнено. Бокал убран и вымыт. Скажете, что невеста просто не пила из него — он разбился случайно, и всё равно попал на кухню.
— А… а деньги на лечение? — в голосе Ивана Степановича дрогнула жалкая надежда.
— Вы получите эти деньги, — Максим произнёс это чётко. — Но не от них. Я переведу вам нужную сумму завтра утром. При одном условии.
— Любом! — старик схватился за соломинку.
— Вы исчезнете. После сегодняшнего дня вас не должно быть видно в этом городе. Возьмите внучку, если нужно — лечитесь в другой стране. Вы должны быть недосягаемы для тех людей и для любых вопросов. Если они поймут, что вы их предали, они уничтожат вас. И вашу Нину. Я дам деньги и помогу с организацией. Но вы даёте слово, что никогда и никому не расскажете об этом разговоре.
Иван Степанович смотрел на него с немым изумлением, а потом слёзы навернулись на его старческие, воспалённые глаза. Он только кивнул, не в силах выговорить слова.
— И ещё одно, — Максим пристально посмотрел на него. — Если вы снова увидите этих людей или они выйдут на вас — вы немедленно звоните мне. Только мне.
Он достал визитку и сунул её официанту в руку.
Потом развернулся и пошёл к двери. Рука на ручке была влажной.
— И… и простите меня, молодой человек… — тихо произнёс старик у него за спиной.
Максим не обернулся.
— Сейчас мне некогда вас прощать. Сейчас мне нужно найти того, кто это сделал.
Он вошёл обратно в яркий, тёплый, наполненный музыкой и смехом мир своего свадебного торжества. Но теперь он знал наверняка: здесь, среди этих улыбок, есть тот, кто хотел причинить боль его жене. И он не успокоится, пока не вытащит эту змею на свет.
Первым делом он увидел Алину. Она уже вернулась к столу, бледная, но собранная. Она поймала его взгляд, и в её глазах был немой вопрос. Он дал ей едва заметный, обнадёживающий кивок: «Всё под контролем». Но внутри самого контроля уже не было. Была охота.
И его взгляд, холодный и аналитический, медленно поплыл по залу, выискивая несоответствия. Кто из этих «близких» людей мог бы обратиться к услугам таких «специалистов»? Кому выгодно испортить этот день? Не просто испортить — а добиться «последствий»?
Его размышления прервал громкий, уже изрядно подвыпивший голос Дмитрия, брата Алины, который, обнимая за плечи какого-то малознакомого гостя, кричал:
— Да что там эта ваша Швейцария! Вот настоящая-то жизнь — она здесь, на русской земле, с размахом! А то все эти ваши договора да протоколы…
Максим замер. «Договора». «Последствия». Внезапно кусочки начали складываться в отвратительную, но логичную картину.
Завтра они должны были подписать с семьёй Алины предварительное соглашение о совместных инвестициях в новый проект. Виктория Сергеевна настаивала, чтобы это сделали именно в день свадьбы, «как символ объединения семей», но Максим твёрдо отложил на понедельник, сославшись на юридические формальности.
Что, если «последствием» отравления должна была стать его срочная отмена сделки? Или, наоборот, его уступки под давлением болезни жены? Слишком выгодная для семьи невесты оговорка в договоре, которую он в здравом уме никогда бы не подписал?
Его взгляд медленно, как прицел, переместился на Викторию Сергеевну. Она ловила его взгляд и улыбнулась ему широкой, безупречной, ледяной улыбкой. Улыбкой человека, который абсолютно уверен в своём положении.
В этот момент Максим понял, что охота только начинается. И его добыча, возможно, находится гораздо ближе, чем он мог предположить.
Ночь после свадьбы тянулась мучительно долго. Официальная часть закончилась, гости постепенно разъезжались, но Максим и Алина оставались, выполняя протокол прощания с самыми близкими и важными. Алина держалась с удивительным самообладанием, лишь изредка её взгляд, полный немого вопроса, находил Максима. Он каждый раз отвечал лёгким прикосновением к её руке: «Потом. Всё расскажу».
Когда опустел даже последний лимузин, а родители Алины удалились в свой номер люкс в отеле при ресторане, они наконец остались одни в номере молодожёнов. Тишина оглушала после многоголосого гомона.
Алина сбросила туфли и, не снимая платья, опустилась на край кровати.
— Теперь говори, — тихо попросила она. — Кто это был? Что он сказал?
Максим сел рядом, взял её холодные руки в свои.
— Его подкупили, Аля. Чтобы он убрал твой бокал сразу после тоста. Организованно, через подставное лицо. Обещали заплатить за лечение внучки.
Он видел, как по её лицу проходит волна ужаса, сменяясь ледяным спокойствием.
— Кто? — одно короткое слово прозвучало как приговор.
— Он не знает. Наёмники. Но цель была ясна: чтобы ты выпила и… получила «последствия». Так они выразились.
— Чтобы я отравилась, — чётко произнесла Алина, и её глаза стали сухими и очень взрослыми. В них не было слёз, только трезвая, беспощадная ясность.
— Скорее всего, нет. Чтобы тебе стало очень плохо. Публично. Скандал, скорая, возможно, госпитализация. Испорченный праздник — это минимум.
— Зачем? — она смотрела на него, и Максим понимал, что она уже сама догадывается.
— Чтобы надавить на меня, — сказал он прямо. — Завтра… то есть уже сегодня — подписание договора. Если бы с тобой случилась беда, я был бы деморализован, напуган. Твоя мать могла бы предложить «взять все хлопоты на себя», а мне — сосредоточиться на тебе. И подписать бумаги, не глядя, лишь бы отстали. Или, наоборот, отложить сделку, создав видимость, что семья в кризисе и срочно нуждается в деньгах.
Алина закрыла глаза. Когда она снова их открыла, в них было решение.
— Дай мне телефон. Мой старый, личный. Не тот, что в свадебной сумочке.
Она набрала номер, не глядя, выученный наизусть.
— Алло, дядя Боря? Да, это я, Алина. Извини, что поздно. Ты можешь срочно и очень тихо кое-что проверить? Финансовое состояние фирмы «Вектор-Холдинг». Да, того самого. Особенно за последний квартал и по кредитным обязательствам. И… личные счета Виктории Сергеевны и Дмитрия. Да, понимаю. Жду звонка.
Она положила трубку и встретила изумлённый взгляд мужа.
— Дядя Боря — мой крёстный. И частный аудитор с безупречной репутацией. Он вёл дела моего отца, пока тот не передал всё матери. Отец ему до сих пор доверяет. А я доверяю ему больше, чем кому-либо в моей семье.
Она встала и наконец начала расстёгивать платье, её движения были резкими, почти злыми.
— Я не дурочка в башне из слоновой кости, Макс. Я видела, как всё менялось последние годы. Папа сдался. Мама стала… железной. Дима просаживал всё, что плохо лежало. Я ушла, чтобы не видеть этого. Встретила тебя. И думала… — голос её дрогнул, — думала, что у нас будет другая жизнь. Отдельная. Но, похоже, они не собираются меня отпускать. Особенно теперь, когда ты появился. Ты для них не муж, а актив. Как я когда-то была активом для поддержания статуса.
Через сорок минут зазвонил телефон. Алина слушала, не перебивая, её лицо становилось всё каменнее. Потом она просто сказала «спасибо» и положила трубку.
— Всё хуже, чем я думала, — её голос был монотонным. — «Вектор» технически банкрот. Долги огромные, последние активы заложены и перезаложены. У матери — личные долги по кредитным картам на астрономические суммы. У Дмитрия — то же плюс долги в нескольких казино и сомнительным людям. Единственное, что держится на плаву — небольшая фирма отца, которую он не успел вложить в общий котёл. Но и её уже присмотрели.
Она повернулась к Максиму.
— Твои деньги — не просто выгодная инвестиция. Это последняя жизньблагая соломинка. Без них — крах, позор, возможно, уголовное дело за мошенничество с кредитами. С ними — можно отсрочить крах и, может быть, даже вывернуться, если правильно… то есть безжалостно, всем распорядиться.
— Включая мной, — мрачно закончил Максим.
Алина кивнула.
— Но отравить меня… публично… Это даже для матери слишком. Рисковано. Если бы что-то пошло не так… Нет, это должно было выглядеть как несчастный случай. Пищевое отравление, аллергия… что-то такое.
— А если не пищевое? — вдруг спросил Максим. — В бокале была вода. Что в ней можно растворить, чтобы это выглядело как естественное недомогание, но с гарантированным эффектом?
Они переглянулись. Ответ был очевиден для любого, кто следил за скандальными хрониками.
— Сильнодействующее лекарство, — тихо сказала Алина. — Не яд. Что-то, что вызовет резкую тахикардию, падение давления, может быть, потерю сознания. У меня, кстати, с детства «слабое сердце» — диагноз, который мама всегда любила упоминать для симпатии. При стрессе на свадьбе — вполне могло «прихватить».
— И тогда, — продолжил Максим, мысль работала с ледяной скоростью, — всё внимание — на твоё здоровье. Никто и не подумает проверять бокал, особенно если его сразу же убрали и вымыли. А кто-то в суматохе мог бы даже предложить свои таблетки «от сердца»… которые только усугубили бы ситуацию.
В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было не только отчаяние, но и рождающийся союз против общего врага.
— Есть ещё кое-что, — после паузы сказала Алина. Её голос стал неуверенным. — Я не хотела тебе говорить… Это было давно. До тебя.
Она подошла к своему чемодану, открыла потайной карман и достала старую, потёртую фотографию в деревянной рамке. На ней была она, лет девятнадцати, и молодой человек с открытым, смеющимся лицом. Они обнимались на фоне моря.
— Его звали Сергей. Мы были вместе два года. Он был… не из нашего круга. Студент-юрист, без гроша за душой, но с кучей идей. Мать, естественно, была против. А когда поняла, что я серьёзно настроена… началась война. Последний разговор с ней был ужасен. Она сказала, что я погублю семью, предам класс, что он — охотник за приданым. А потом… через месяц Сергей погиб. На стройке, где он подрабатывал, сорвалась металлическая балка. Несчастный случай.
Алина положила фотографию на стол.
— Я всегда верила, что это был несчастный случай. Но после сегодняшнего… я не знаю. Я потом долго болела, была в какой-то апатии. А мама заботливо меня лечила, подбирала «правильных» психологов. И постепенно… я сдалась. Стала той Алиной, которой должна была быть.
Максим смотрел на фотографию, и его охватывало холодное, бездонное бешенство. Это уже не было попыткой испортить праздник. Это пазл складывался в картину систематического контроля и устранения препятствий.
— Значит, для неё это привычный метод, — произнёс он. — Устранить угрозу семье. Раньше угрозой был Сергей. Теперь… теперь твоё неподчинение в виде отказа пить из бокала может быть расценено как угроза. А я… я и есть главная угроза, потому что вывожу тебя из-под её контроля и не даю деньгИ.
Он встал и начал расхаживать по комнате.
— Нужны доказательства. Не предположения. Без них мы ничего не сможем сделать. Нужно найти связь между наёмниками и твоей матерью. Или Дмитрием.
— Как? — спросила Алина. — Те официант ничего не знает. Телефон одноразовый.
— Деньги, — резко остановился Максим. — Деньги всегда оставляют след. Плата за «шутку», за лечение внучки… Это должен быть перевод. На счёт клиники или ему лично. Его нужно отследить.
— У дяди Бори нет доступа к банковским операциям частных лиц без санкции.
— А у меня есть, — тихо сказал Максим. — Вернее, будет. Утром.
Он не стал уточнять, что у его партнёра в Женеве были связи с людьми, которые за соответствующее вознаграждение умели находить такие ниточки в тёмной паутине офшоров и подставных счетов. Это была грязная игра, но теперь и ему предстояло в неё сыграть.
— А пока, — он подошёл к Алине и обнял её, чувствуя, как она вся дрожит, — мы играем свою роль. Счастливые молодожёны. Завтра утром — милый семейный завтрак. И подписание договора.
Она посмотрела на него с ужасом.
— Ты не можешь его подписывать!
— Я и не собираюсь, — в его глазах вспыхнул жёсткий, стальной блеск. — Но я должен увидеть их лица, когда я его подпишу. Или не подпишу. Мне нужно увидеть реакцию. Это даст нам последнее доказательство.
Он поймал её подбородок и мягко заставил посмотреть на себя.
— Ты с моей? До конца?
Алина глубоко вдохнула, и в её глазах исчезла последняя неуверенность. Осталась только решимость, горькая и чистая.
— Я с тобой. Они выбрали не ту семью, чтобы в неё вмешиваться.
В ту ночь они не спали, строя планы, просчитывая ходы. Их свадебный номер превратился в штаб, а любовь, которая привела их сюда, ожесточилась в стальную решимость защитить друг друга от тех, кто должен был быть ближе всех. Рассвет застал их у окна, молчаливых, но готовых к бою. Первый акт семейной драмы завершился. Начинался второй — акт мести и раскрытия тайн.
Утро после свадьбы было неестественно тихим. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи номера-люкс, казался слишком ярким и бесстрастным для того, что происходило в душах молодожёнов. Алина и Максим молча собрались к семейному завтраку. Никаких нежных утренних объятий, никакого смеха. Была лишь сосредоточенная, почти военная подготовка.
— Ты точно уверена, что хочешь это делать? — спросил Максим, поправляя галстук. Его взгляд в зеркале был твёрдым, но в глубине глаз читалась тревога за неё.
— Я не могу сидеть здесь, пока они там готовят очередную ловушку, — ответила Алина, с силой застёгивая серёжку. Её отражение было бледным, но решительным. — Я должна видеть их лица. И я должна защищать тебя. Или, по крайней мере, быть рядом.
Она повернулась к нему.
— Твой план с договором… Он рискованный. Если они почувствуют подвох…
— Они уже чувствуют, что что-то пошло не так с тем бокалом, — перебил Максим. — Но они не знают, насколько мы осведомлены. Наша задача — сохранять это преимущество. Держаться максимально естественно. Мы — уставшие, но счастливые молодожёны, которые хотят поскорее улететь в свадебное путешествие и мечтают о том, чтобы все формальности остались позади.
Алина кивнула, делая глубокий вдох. Она тренировалась улыбаться перед зеркалом последний час. Её знаменитая, безупречная «светская» улыбка, которую она ненавидела, теперь должна была стать её оружием.
Роскошный приватный зал для завтрака был оформлен с тем же показным шиком, что и вся свадьба. Стол ломился от изысканных блюд: тартары, изысканные паштеты, воздушные круассаны. За этим столом уже сидели Виктория Сергеевна, её муж Глеб и Дмитрий. Обстановка висела в воздухе тяжёлым, невысказанным напряжением.
— Наконец-то, наши любимые! — Виктория Сергеевна распахнула объятия, её улыбка была шире и теплее, чем когда-либо. Но её глаза, острые как скальпель, мгновенно просканировали дочь и зятя, выискивая малейшую трещину. — Как выспались? Ночь-то была беспокойная, наверное, — она игриво подмигнула, и этот жест был настолько фальшивым, что у Алины сжалось сердце.
— Спасибо, мама, всё прекрасно, — автоматически ответила Алина, позволяя себя обнять. Объятие было жёстким, коротким, больше похожим на захват.
— Садитесь, садитесь! Кофе остывает. Глеб, налей зятю кофе.
Отец Алины, Глеб, молча кивнул. Его руки слегка дрожали, когда он поднимал тяжёлый серебряный кофейник. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был прикован к узору на скатерти. Он казался самым несчастным человеком за этим столом.
Дмитрий, напротив, был развязен. Глаза его были красными от бессонницы и, возможно, продолжения вчерашних возлияний.
— Ну что, Макс, готов к вступлению в большую и дружную семью? — громко спросил он, откусывая кусок бекона. — Теперь все наши проблемы — твои проблемы. Весело, а?
— Дима, — холодно предупредила Виктория.
— Что? Шучу! Он же свой человек теперь.
Максим сел, спокойно встретившись взглядом с Дмитрием.
— Каждая семья имеет свои особенности, Дмитрий. Главное — решать проблемы сообща и начистоту, — произнёс он ровным тоном, в котором каждый услышал то, что хотел. Дмитрий — намёк на свои долги. Виктория Сергеевна — готовность к диалогу. Алина — кодовую фразу их договорённости.
Завтрак пошёл своим чередом. Обсуждали погоду, свадебное путешествие на Мальдивы, смешные эпизоды вчерашнего праздника. Алина рассказывала, как чуть не заплакала от умиления во время танца с отцом. Виктория Сергеевна сокрушалась о неловкости с разбитым бокалом, но тут же добавляла, что «это даже к лучшему, на счастье». Игра была тонкой и изматывающей.
Наконец, когда чашки опустели, Виктория Сергеевна изящно промокнула губы салфеткой и посмотрела на Максима.
— Дорогой, я знаю, сегодня твой единственный свободный день перед отлётом. И мы все понимаем, как ты спешишь к теплу и морю, — её голос стал деловым, тёплым, убедительным. — Поэтому я, как мать, которая желает только покоя и счастья своим детям, взяла на себя смелость… Ну, не совсем смелость. Мы с твоими юристами вчера вечером, пока вы отдыхали, устранили те самые «формальности», о которых ты говорил. Все поправки внесены, документы приведены в идеальный порядок.
Она сделала едва заметный жест рукой, и из-за двери, словно по сигналу, вошёл строгий мужчина в очках с портфелем — семейный юрист Вячеслав Эдуардович.
— Доброе утро. Поздравляю с бракосочетанием, — сухо произнёс он, раскладывая перед Максимом аккуратную папку с документами. — Как и просила Виктория Сергеевна, мы ускорили процесс. Здесь предварительное инвестиционное соглашение между вашей компанией «МК-Капитал» и «Вектор-Холдингом». Все спорные пункты, на которых вы настаивали, учтены. Осталось лишь поставить подписи, и финансовые вопросы будут полностью улажены, оставив вам возможность наслаждаться медовым месяцем без лишних мыслей.
Максим медленно открыл папку. Листы с мелким шрифтом лежали перед ним. Он сделал вид, что внимательно просматривает первый лист, давая себе время. Воздух за столом стал густым и неподвижным. Глеб замер, перестав даже дышать. Дмитрий нервно постукивал пальцами по столу. Виктория Сергеевна наблюдала за зятем с видом любящей, но слегка уставшей от проволочек матери.
Алина под столом положила свою ладонь на ногу Максима. Это был знак: «Я здесь».
— Вы проделали огромную работу, Вячеслав Эдуардович. И ночью, — наконец сказал Максим, поднимая глаза. Он улыбнулся. Улыбка была искренней и облегчённой. — Вы правы, мама. Хочется, чтобы всё осталось позади. Все эти переговоры, волнения… Особенно после вчерашней небольшой паники с бокалом — ты же знаешь, Аля чуть не упала в обморок от переживаний. Думаю, ей сейчас нужен только покой и никакого стресса.
Он посмотрел на Алину с такой нежностью, что у неё ёкнуло сердце, даже зная, что это игра.
— Поэтому… — Максим достал из внутреннего кармана пиджака свою перьевую ручку, — я готов подписать.
В глазах Виктории Сергеевны вспыхнула мгновенная, почти животная победа. Она быстро её погасила, но было поздно — Максим заметил. Дмитрий перестал стучать пальцами и облегчённо выдохнул.
— Вот и прекрасно, сынок! Я же знала, что ты разумный человек, — Виктория заговорила быстро, счастливо. — Это будет лучшим стартом для вашей новой семьи! Стабильность, уверенность в завтрашнем дне…
Максим расписался на первой странице, затем на второй. Звук скрипящего пера был громким в тишине. Он перевернул третью страницу, подписался. Юрист почтительно стоял рядом.
— Кажется, здесь требуется и твоя подпись, дорогая, как совладельца, — Максим вдруг повернулся к Алине и мягко подал ей ручку. — В пункте о распределении прибыли в случае… непредвиденных обстоятельств.
Это был момент, которого не было в «отредактированной» версии договора. Виктория Сергеевна едва заметно нахмурилась. Алина взяла ручку, их пальцы соприкоснулись. Она посмотрела на документ. И увидела то, что искала. В пункте 7.4, напечатанном самым мелким шрифтом, который можно было разглядеть только вблизи, значилось: «В случае болезни или недееспособности Алины Глебовны М., все права на управление её долей в совместном предприятии временно переходят к её матери, Виктории Сергеевне М., до полного выздоровления».
Сердце Алины упало, превратившись в комок льда. Это было оно. Прямо здесь, в тексте. Легальный механизм захвата. «Болезнь» — именно та, что должна была случиться вчера после бокала. «Временное управление» — которое стало бы постоянным.
Её рука с ручкой замерла над бумагой. Она подняла глаза и встретилась взглядом с матерью. Впервые за много лет она смотрела на неё не как покорная дочь, а как на противника. И в её взгляде было столько боли, разочарования и холодной ярости, что Виктория Сергеевна невольно отвела глаза.
— Что-то не так, Алина? — спросил юрист, его голос прозвучал настороженно.
В этот момент телефон в кармане Максима тихо, но настойчиво завибрировал. Он извиняющим жестом поднял палец и отстранился.
— Простите, это срочный звонок из Женевы по одному из текущих проектов. Я на секунду.
Он отошёл к окну, оставив Алину одну перед ожидающей семьёй и юристом. Давление стало невыносимым.
— Ну, дочка, подписывай, не задерживай, — нетерпеливо сказал Дмитрий. — Чего ты вытянулась?
— Алина, — мягко, но настойчиво произнесла Виктория Сергеевна. — Дорогая, все так волновались вчера из-за твоего самочувствия. Давай закончим с этим и ты сможешь наконец расслабиться. Мы все этого хотим.
Алина смотрела на подпись Максима, уже стоявшую на документе. На свою очередь. На зловещий пункт 7.4. Внезапно она поняла весь план. Вчера — её «болезнь». Сегодня — подписание договора с этим пунктом, пока она «в состоянии стресса». А дальше… дальше мать получала бы легальные рычаги контроля не только над её долей, но и над деньгами Максима, вложенными в общее дело. Исчезни она, Максим, «погружённый в работу и переживания», мог бы и не заметить, как активы перетекают в другие руки.
Она медленно опустила ручку к бумаге.
В этот момент Максим резко обернулся от окна. Его лицо было белым как полотно, но совершенно бесстрастным. Он подошёл к столу и мягко взял ручку из пальцев Алины.
— Извините, но подписание придётся отложить, — сказал он ровным, не терпящим возражений тоном.
— Что?! — вырвалось у Виктории Сергеевны, и её маска на мгновение сползла, обнажив ярость. — Но мы же договорились! Это же срочно!
— Появилась чрезвычайная ситуация, требующая моего немедленного внимания, — сказал Максим, глядя прямо на неё. — Только что пришли новости. Знакомый вам человек. Иван Степанович. Тот самый официант с вчерашней свадьбы.
Наступила мёртвая тишина.
— Что… что с ним? — тихо спросила Алина, уже зная ответ.
— Его нашли час назад в служебном помещении ресторана, — голос Максима был безжизненным, как будто он зачитывал сводку погоды. — Скорую вызвали, но было поздно. Предположительно, обширный инфаркт. Очень неожиданно, для столь, казалось бы, крепкого ещё человека.
Он медленно закрыл папку с договором и отодвинул её от себя.
— Ты понимаешь, мама, — обратился он к Виктории Сергеевне, и в его обращении теперь не было ни капли тепла, только ледяная вежливость, — когда прямо перед подписанием многомиллионного контракта умирает ключевой, хоть и случайный, свидетель вчерашних… недоразумений, это дурной знак. В бизнесе я суеверен. Договор мы подпишем позже. Когда выяснятся все обстоятельства. А сейчас, — он встал, помогая подняться и Алине, — мы с женой должны уединиться. Нам нужно… переварить всё это.
И, не дожидаясь ответа, он обнял Алину за плечи и повёл её к выходу, оставив за столом трёх ошеломлённых людей и юриста с неподписанным договором.
В коридоре, за закрытой дверью, Алина задрожала.
— Макс, они его убили? Потому что он мне сказал?
Максим крепче прижал её к себе, его лицо было жёстким.
— Не думаю, что это был инфаркт. И не думаю, что это совпадение. Они поняли, что он их подвёл. И ликвидировали слабое звено. Это послание.
— Кому? Нам?
— Всем, — тихо сказал Максим. — И нам — что они серьёзны. И ему, — он кивнул в сторону закрытой двери, за которой остался Дмитрий, — что следующая очередь за тем, кто будет болтать лишнее.
Он посмотрел на Алину.
— Ты видела пункт в договоре?
Она кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Значит, война объявлена. И теперь мы знаем, что у противника нет правил. Прости, что втянул тебя в это.
Алина выпрямилась, смахнув слёзы. Страх в её глазах сменился той же стальной решимостью, что была у него.
— Ты меня не втянул. Я родилась в этой войне. Просто раньше не видела врага в лицо. Теперь вижу. И готова бороться. До конца.
Банкет, казалось, достиг своего пика. Освещение стало приглушённым, разноцветные лучи прожекторов скользили по танцполу, где кружились пары. Музыка перешла от классических вальсов к современным композициям с навязчивым, пульсирующим ритмом. Воздух был густым от смеси духов, винных паров и всеобщего ощущения развязки праздника. Но для Максима и Алины этот шумный вечер превратился в тихое поле битвы, где каждое слово, каждый взгляд имел скрытый вес.
Они держались вместе, исполняя роль счастливых молодожёнов с почти актёрским мастерством. Алина улыбалась, кивала гостям, иногда смеялась, подставляя щеку для поцелуев. Максим был галантен, внимателен, его рука никогда не отпускала её талию надолго. Но их глаза постоянно искали друг друга, обмениваясь короткими, ничего не значащими для окружающих, но красноречивыми для них самих взглядами: «Всё в порядке», «Я здесь», «Держись».
Их главной задачей было не дать расколоться хрупкому фасаду и одновременно наблюдать. Наблюдать за теми, кто теперь из родных превратился в подозреваемых.
Первой подошла Виктория Сергеевна. Она была безупречна, лишь лёгкая тень под глазами выдавала напряжение.
— Дорогие мои, вы просто очаровательны вместе, — сказала она, целуя Алину в щёку. Её губы были холодными. — Максим, ты должен быть счастливейшим человеком на свете. Моя девочка — это сокровище.
— Я это прекрасно понимаю, Виктория Сергеевна, — ответил Максим, глядя ей прямо в глаза. — И я намерен это сокровище беречь. От всего. И от всех.
Пауза была микроскопической, но они все её уловили. Виктория лишь чуть шире раскрыла глаза, а потом рассмеялась лёгким, серебристым смехом.
— О, какой ты рыцарь! Я спокойна за дочь. Ну, я не буду вам мешать. Танцуйте, веселитесь! Завтра, кстати, за завтраком я хотела бы обсудить с тобой один небольшой инвестиционный момент, Максим. Чисто технический. Чтобы в понедельник наши юристы уже могли всё окончательно согласовать.
— Конечно, — кивнул Максим. — Я как раз подумал, что после всего сегодняшнего… волнения, нам, наверное, стоит отложить подписание ещё на недельку. Дать Алине полностью прийти в себя. Вы же понимаете.
Лицо Виктории Сергеевны не дрогнуло, но в её взгляде промелькнула стальная искра.
— Разумеется, здоровье Алины — прежде всего. Но уверяю тебя, всё уже готово. Зачем же тянуть? Давай утром просто взглянем и поставим галочку. И забудем.
— Посмотрим, — уклончиво сказал Максим и мягко повёл Алину в танце дальше.
— Она настаивает, — тихо прошептала Алина, едва шевеля губами, уткнувшись лицом в его плечо.
— Она паникует, — так же тихо ответил Максим. — Смерть официанта… она не входила в её планы. Теперь ей нужно срочно закрепить успех, пока мы не начали задавать лишних вопросов. Она давит.
Следующей мишенью стал Дмитрий. Они заметили его у бара. Он был уже изрядно выпившим, его галстук болтался на шее, а глаза блуждали по залу с преувеличенной развязностью, которая не могла скрыть внутренней дрожи. Когда их пути пересеклись, Дмитрий поднял бокал.
— За молодых! Ну, Макс, добро пожаловать в семью! Теперь ты наш, — его голос звучал громко и фальшиво.
— Спасибо, Дмитрий, — холодно кивнул Максим. — Я ценю… гостеприимство.
— Гостеприимство — это да! У нас всё по-семейному. Шутки, розыгрыши… — Дмитрий нервно хохотнул. — Помнишь, Алин, как я тебе в детстве в компот соли подсыпал? Вот сейчас тоже можно было бы что-нибудь эдакое устроить, чтобы свадьбу запомнили! Но нет, сегодня всё чинно-благородно.
Он засмеялся снова, и этот смех был настолько напряжённым, что Алина не выдержала.
— Дима, тебе плохо? Ты какой-то бледный.
— Я? Да нет, что ты! Всё отлично! Просто… жарко. Или душно. Пойду, воздухом свежим глотну.
Он почти побежал к выходу в сад, пошатываясь. Максим и Алина переглянулись. Его паника была очевидна. Он что-то знал о смерти Ивана Степановича. Или догадывался. И боялся.
— Он слабое звено, — сказал Максим. — Если кто и выдаст себя, так это он.
— А если он ничего не знает? Если это действительно мама всё провернула одна?
— Тогда он боится её. Или догадывается. В любом случае, его страх — наш козырь.
Они продолжили танец, двигаясь по краю зала. Максим заметил, как Виктория Сергеевна, стоя у своего стола, ловила взгляд Дмитрия, вышедшего на террасу. Она едва заметно, но очень резко мотнула головой — приказ вернуться. Дмитрий, увидев этот жест, съёжился и медленно поплёлся обратно, как провинившийся школьник.
Именно в этот момент у Максима созрел план. Небольшая провокация. Чтобы увидеть настоящие реакции.
Через полчаса, когда многие гости уже расслабились, а атмосфера стала более неформальной, Максим поднялся на небольшое возвышение, где стоял микрофон. Он попросил музыку приглушить.
— Дорогие друзья, родные! — начал он, и его голос, уверенный и тёплый, заполнил зал. — Ещё раз спасибо, что вы с нами в этот особенный день. Алина и я бесконечно тронуты. И прежде чем мы все окончательно уйдём в танцы и праздник, я хочу сказать пару слов. Сегодня произошло много эмоций. И, к сожалению, была одна небольшая, но тревожная неприятность.
В зале затихли. Алина, стоя внизу, смотрела на него, не понимая, куда он ведёт.
— Некоторые из вас, возможно, слышали, что один из обслуживающего персонала, пожилой официант, почувствовал себя плохо. К огромному сожалению, я только что получил печальное известие. Несмотря на все усилия врачей, Иван Степанович скончался. Остановилось сердце.
По залу прокатился шёпот сочувствия и лёгкого шока. Свадьба и смерть — леденящий контраст.
— Я не знал этого человека, — продолжал Максим, и его лицо стало серьёзным и печальным. — Но я знаю, что он честно выполнял свою работу. И в память о нём, а также чтобы подчеркнуть, как хрупка жизнь и как важно ценить каждое мгновение с любимыми, я хочу объявить кое-что. — Он сделал паузу, встретился взглядом с Алиной, а потом обвёл взглядом зал, на секунду задержавшись на Виктории Сергеевне и Дмитрии. — Мы с Алиной откладываем подписание всех деловых соглашений с её семьёй на неопределённый срок. На неопределённый. Возможно, на месяц, возможно, на год. А, возможно, мы и вовсе пересмотрим условия. Потому что сегодня я понял главное: никакие деньги, никакие контракты не стоят того, чтобы из-за них в чьей-то жизни случалась трагедия, пусть даже косвенная. Мы хотим начать нашу семейную жизнь с чистой совестью и без тени сомнений. Спасибо.
Он сошёл вниз под тихие, немного ошеломлённые аплодисменты. Эффект был именно таким, как он рассчитывал. Большинство гостей увидели в этом благородный, хоть и немного странный, жест. Но для трёх человек эти слова прозвучали как приговор.
Виктория Сергеевна стояла не двигаясь. Её лицо было маской из белого мрамора. Только чуть дрогнула щека. В её глазах, устремлённых на Максима, горел теперь не скрытый гнев, а открытая, ледяная ненависть. Весь её план, всё её отчаянное положение — всё это рухнуло в одно мгновение из-за этой публичной речи. Она медленно, не отрывая взгляда, подняла бокал с шампанским и сделала маленький, ироничный глоток. Жест был ясен: «Ты победил этот раунд. Но игра не окончена».
Дмитрий же выглядел так, будто его ударили под дых. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть. Его пьяная развязность испарилась, остался только чистый, немой ужас. Он смотрел на сестру, потом на мать, и в его взгляде читалась паническая мысль: «Всё пропало. Теперь она точно меня уничтожит».
Именно это и нужно было Максиму. Теперь он знал наверняка: они замешаны. Оба. Но их реакция была разной. Мать — опасный, расчётливый противник, который теперь будет искать новый ход. Брат — напуганная пешка, которая в страхе может сломаться и рассказать всё. На неё и надо было давить.
Позже, когда Алина и Максим вышли в полутемный зимний сад за залом, чтобы перевести дух, за ними внезапно появилась тень. Это был Дмитрий. Он был бледен, и от него пахло потом и алкоголем.
— Максим… — начал он, его голос сорвался. — Эта речь… Зачем ты это сделал?
Максим медленно повернулся, поставив Алину немного позади себя.
— Я сказал то, что думаю, Дмитрий. А что, тебя это как-то задело? Ты ведь в наших бизнес-планах не участвуешь.
— Нет… то есть да… то есть семья… — Дмитрий запутался. Он нервно облизнул губы. — Мама… она очень рассчитывала. Она сейчас в бешенстве.
— Мне жаль, что она расстроена, — безразлично сказал Максим. — Но, как я и сказал, после смерти человека как-то не до контрактов. Странная, конечно, смерть. Внезапная. Никто не ожидал.
Дмитрий задрожал.
— Что… что ты хочешь сказать?
— Да ничего. Просто думаю вслух. Ты же знаешь, у меня в бизнесе такое правило: если происходит «странная смерть» рядом с важной сделкой, я откладываю сделку. На всякий случай. Чтобы не оказаться… замешанным.
Последнее слово он произнёс с особой чёткостью. Дмитрий отшатнулся, будто его оттолкнули.
— Я… я ничего не знаю. Я вообще тут ни при чём!
И он, пятясь, почти выбежал из зимнего сада.
Алина выдохнула.
— Ты его напугал до полусмерти.
— Так и нужно, — сказал Максим, глядя ему вслед. — Напуганный человек совершает ошибки. Или ищет защиты. Посмотрим, куда побежит наш Дима. К матери… или, может быть, к нам с повинной.
— А если он побежит к матери, и они что-то затеют против нас? Срочно?
— Тогда они раскроют карты. И мы будем готовы. У нас есть запись с телефоном официанта. У нас есть подозрения. И у нас есть главное — мы знаем, что они опасны. А знание — это уже половина защиты.
Он взял Алину за руку. Её пальцы были ледяными.
— Ты готова к тому, что будет дальше? — спросил он тихо. — Они теперь нас в упор видят. Фасад рухнул.
Алина посмотрела на него. В её глазах не было страха. Была усталость, горечь и та самая сталь, что закалилась за этот день.
— Я готова. Я предпочитаю открытую войну этой липкой, фальшивой игре. По крайней мере, знаешь, с кем и за что сражаешься.
Они вернулись в зал, где праздник, не ведая о подводных течениях, продолжал свой шумный бег. Но для них всё изменилось. Теперь это был не их праздник. Это была арена. И противники расставили фигуры. Следующий ход был за семьёй. И Максим с Алиной ждали его, стоя плечом к плечу, в самом центре нарядной, светящейся, смертельно опасной лжи.
Гараж загородного дома был похож на склеп. Воздух, неподвижный и спёртый, пах старым маслом, бензином и сыростью бетона. Единственная лампа под низким потолком отбрасывала жёсткие тени, превращая очертания чёрного «Мерседеса» Дмитрия и груду садовой мебели в угрожающие силуэты. Алина стояла у бампера, скрестив руки на груди. Даже в прохладе гаража её ладони были влажными.
— Дима, хватит. Говори прямо. Что происходит? — её голос звучал устало, но в нём появилась та самая сталь, которую Максим начал в ней узнавать. — Ты весь вечер как на иголках. Или ты думаешь, я не видела, как ты пялился на бокал Максима во время тоста?
Дмитрий, прислонившись к стойке с инструментами, затянулся электронной сигаретой. Его рука дрожала, делая светящийся кончик устройства нервной светлячкой в полумраке. Он выглядел не просто напуганным — он был раздавлен, как будто на него сверху опустилась невидимая плита.
— Ты ничего не понимаешь, Алин, — прошептал он, глядя в заляпанный маслом цементный пол. — Всё пошло не так. Совсем не так. Я думал… я думал, это будет просто шутка.
— Что будет шуткой? — шагнула вперёд Алина. Её каблуки отчётливо стукнули по бетону. — Дима, я твоя сестра. Ты сейчас мне всё говоришь, прежде чем случится что-то непоправимое. Это мама, да? Это она что-то затеяла с тем бокалом?
При упоминании матери Дмитрий вздрогнул всем телом, будто его хлестнули по ногам. Он замотал головой, а потом, к ужасу Алины, его лицо исказила гримаса, и он тихо, по-детски, захлюпал. Слёзы потекли по его щекам, смешиваясь с дневной небритостью.
— Она меня сожрёт, — сквозь сдавленные рыдания вырвалось у него. — Она всё продумала. Всё! А я… я должен был просто… создать панику. Суматоху. Чтобы Максим почувствовал себя плохо, может, вырвало бы его на людях, чтобы свадьба сорвалась. Чтобы он передумал подписывать договор на следующей неделе. Это же афера, Алина! У семьи нет денег, одни долги! Его деньги — последний шанс отсрочить крах, а потом… а потом мама что-нибудь придумала бы. Она всегда придумывает!
Алина почувствовала, как подкашиваются ноги. Она облокотилась на холодный капот машины. Знания, полученные от дяди Бори, подтверждались из уст собственного брата. Но слышать это вслух было в тысячу раз страшнее.
— Что было в бокале, Дима? — спросила она, и её голос прозвучал глухо, будто из колодца. — Ты же понимаешь, что если бы я выпила…
— Не смертельное! Я клянусь тебе жизнью! — Дмитрий вытер лицо рукавом дорогого пиджака, оставляя тёмный влажный след. — Сильное слабительное и рвотное. Сильнодействующее. Чтобы публичный скандал был, чтобы он опозорился перед своими швейцарскими партнёрами. Чтобы он был сломлен и согласился на наши условия! Но этот идиот-официант всё испортил! Он не убрал бокал, он его предупредил! И теперь… теперь мама говорит, что я всё провалил. Что я один буду крайним, если что. У неё есть «доказательства» — распечатки моих разговоров о «шутке», мои долговые расписки, которые она же и оплатила через подставных лиц. Она сказала, что всё свалит на меня. Что я, мол, из зависти к богатому зятю, хотел разрушить его репутацию. А она — просто безутешная мать, которая ни о чём не знала и теперь вынуждена покрывать сыночка, чтобы не позорить семью дальше.
В этот момент тяжёлая металлическая дверь гаража, ведущая в сад, с тихим скрипом приоткрылась.
На пороге, освещённая сзади жёлтым светом из окон дома, стояла Виктория Сергеевна. Она была без накидки, в своём строгом вечернем платье цвета шампанского. Лицо её в контровом свете было неразличимо, но поза, осанка, сам силуэт кричали о холодной, абсолютной власти.
— Какая трогательная сцена, — её голос прозвучал ровно, почти ласково, и от этого стало ещё страшнее. — Исповедь на гараже. Очень по-простому, Дмитрий. Я всегда говорила, что в тебе проскальзывает что-то плебейское.
— Мама… — выдохнул Дмитрий, отшатнувшись к машине так, что она дрогнула на рессорах.
— Я сказала, молчи, — отрезала Виктория, делая несколько неспешных шагов внутрь гаража. Её каблуки отчётливо стучали по бетону, и каждый звук отдавался в тишине, как выстрел. — Ты уже всё сказал. Больше чем нужно. И, как всегда, переврал.
Алина инстинктивно шагнула, заслонив брата собой. Это движение было маленьким, но невероятно значимым. Впервые в жизни она физически встала между матерью и тем, кого та собиралась раздавить.
— Мать, это правда? Ты хотела, чтобы моего мужа публично опозорили? Ради денег?
— Не драматизируй, Алина, — Виктория сделала лёгкий, нетерпеливый жест изящной рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мушки. — Никто никого не собирался травить. План был… грубоват, я признаю. Дмитрий никогда не отличался тонкостью исполнения. Но цель оправдывала средства. Наш семейный корабль, дорогая, дал течь ещё при твоём отце. Сейчас он тонет. А твой Максим — прочный, надёжный спасательный плот. Нужно было просто… надёжнее привязать его к нам. Публичный скандал, его временная недееспособность, наша показная забота о нём… Это сблизило бы, создало бы bonds. А затем — совместный бизнес, где мы могли бы мягко направлять финансовые потоки в нужное русло, пока он «оправляется от стресса».
— Ты сошла с ума, — прошептала Алина. Ей стало физически плохо. — Ты говоришь о живом человеке, о моём муже, как об активe. Как о вещи.
— Всё в этом мире — активы и пассивы, дорогая, — холодно, почти по-лекторски, парировала Виктория. — Твой отец был пассивом. Дмитрий — пассив. Ты, пока не встретила Максима, тоже была пассивом, хоть и красивым. Максим — актив. Высоколиквидный, надёжный актив. Нужно было просто правильно им распорядиться. А теперь… — её взгляд, тяжёлый, как свинец, перенёсся на Дмитрия, — теперь этот актив проявил волю, а мой собственный актив испортил всё дело.
Она повернулась к сыну, и её лицо, наконец вышедшее из тени, было прекрасно и ужасно своим абсолютным спокойствием.
— Ты, конечно, передашь свою долю в семейном трасте Максиму в качестве «компенсации за моральный ущерб» — я уже составила проект дарственной. А затем ты уедете. Далёко. Я думаю, Камбоджа или Лаос подойдут. История о ревнивом, недалёком брате, который оступился, но был великодушно прощён, — она ещё сгодится для поддержания фасада.
— Я не буду этого делать, — сдавленно, но с внезапной вспышкой упрямства сказал Дмитрий. — Я всё расскажу. Максиму. Полиции.
Виктория Сергеевна медленно, с театральной педантичностью, открыла свою маленькую бисерную сумочку, висевшую на сгибе локтя. Это движение было отточенным, элегантным, как у актрисы на сцене. Она достала не помаду или зеркальце, а небольшой, тускло блеснувший в жёлтом свете лампы пистолет. Компактный, с матовым чёрным покрытием. Не игрушечный. Совершенно настоящий.
Алина ахнула, вжавшись в холодный металл капота.
— Мама! Ради всего святого! Что ты делаешь?! Положи это!
— Обеспечиваю непрерывность семьи, дорогая, — ответила Виктория. Её глаза в полумраке блестели странным, нечеловеческим блеском. — Твой брат, Алина, — угроза. Он всегда был угрозой. Слишком слаб, слишком эмоционален, слишком глуп, чтобы понимать правила игры. Он разрушит всё, к чему прикоснётся. Как и его отец. Сегодня он разрушил мой план. Завтра, если его оставить в покое, он разрушит и последние остатки нашей репутации, проболтавшись за бутылкой кому угодно. Я не могу этого допустить. Семья должна выжить. Любой ценой.
— Это же Дима! Твой сын! — закричала Алина, и в её голосе прорвалась вся боль, вся непрожитая тоска ребёнка, который так и не дождался материнской любви. — Ты не можешь!
— Сын, который стоит на пути спасения семьи, перестаёт быть сыном, — её голос оставался ледяным и размеренным. Она направила пистолет на Дмитрия. Тот замер, прижавшись к машине, его глаза стали круглыми от животного ужаса. — Он становится проблемой. А проблемы нужно решать.
— Нет! — Алина бросилась вперёд, не думая, закрывая брата своим телом. — Если ты выстрелишь, ты попадёшь в меня! Ты этого хочешь? Убить свою дочь?
На лице Виктории Сергеевны на мгновение дрогнула маска. Что-то тёмное и нечитаемое мелькнуло в её глазах. Но лишь на мгновение.
— Отойди, Алина. Это не твоё дело. Ты выбрала свою сторону. Теперь живи с этим.
— Я не отойду!
В гараже повисла мертвенная тишина. Было слышно только прерывистое, хриплое дыхание Дмитрия. Виктория Сергеевна стояла неподвижно, как статуя, с направленным вперёд пистолетом. Её палец лежал на скобе спускового крючка.
И тут Дмитрий, казалось, сломался окончательно. Вместо того чтобы цепенеть от страха, в нём что-то щёлкнуло. Возможно, инстинкт самосохранения, возможно, последняя искра злости на всю свою жизнь, на мать, которая всегда видела в нём мусор.
— А ты знаешь, мамочка, что я сделал? — вдруг сказал он хриплым, но уже более твёрдым голосом. — После того как этот официант сдох, я испугался. Я взял тот одноразовый телефон, который ты мне дала для связи с «исполнителями». Не тот, что выбросил, а запасной. Он же у меня. И я сделал копии переписки. Все твои милые указания. Про «шутку для зятя». Про «гарантированный эффект». Я загрузил их в облако. И настроил автоотправку. Если со мной что-то случится — всё полетит Максиму, его юристам и в пару знакомых мне редакций. Ты думаешь, ты единственная, кто умеет страховаться?
Это была блеф. Или нет? Алина не знала. Но эффект был мгновенным.
Лицо Виктории Сергеевны исказилось. На смену холодному спокойствию пришла настоящая, дикая ярость. Та самая, которую она копила годами, контролировала и прятала под слоями косметики и шёлка.
— Ты… ничтожество! — прошипела она, и её голос наконец сорвался. Она сделала резкий шаг вперёд, пистолет теперь был направлен не столько на Дмитрия, сколько на пространство между ним и Алиной. — Ты всё испортил! Всю мою жизнь! Всё, что я строила!
— Ты ничего не строила! — закричал в ответ Дмитрий, высовываясь из-за плеча сестры. Его страх сменился истеричной смелостью отчаяния. — Ты только разрушала! Папу, меня, Алину! Тебе нужна была кукла для показа, а не сын! Я тебя ненавижу!
— Замолчи!
— Нет! Я скажу! Ты думаешь, я не знаю про Сергея? Про того парня Алины? Я слышал, как ты тогда разговаривала по телефону! Про «несчастный случай»! Ты и его убрала!
Это было как удар молнии. Алина почувствовала, что мир уходит из-под ног. Она смотрела на брата, потом на мать. И в глазах Виктории Сергеевны увидела не отрицание, а лишь яростное подтверждение — да, это была ещё одна проблема, которую она решила.
— Довольно! — крикнула Виктория, и её палец дёрнулся.
Раздался оглушительный, раскатистый хлопок, многократно усиленный акустикой бетонного бокса.
Алина вскрикнула и зажмурилась.
Но боли не последовало.
Она открыла глаза. Дмитрий стоял на месте, целый. Пуля ударила в стену над его головой, оставив на сером бетоне чёрную выбоину и облачко пыли.
Виктория Сергеевна опустила пистолет, её рука заметно дрожала. Казалось, этот выстрел, эта попытка запугать, но не убить, на секунду выбила из неё всю железную решимость. Она просто стояла, тяжело дыша, смотря на своих детей.
И в этот момент из-за спины Виктории, из тени за открытой дверью, вышел Максим. В его руке был включённый мобильный телефон. Экран светился в темноте.
— Прекрасно, Виктория Сергеевна, — сказал он тихим, ледяным голосом, от которого кровь стыла в жилах. — Спасибо за исчерпывающую исповедь. И особенно — за подтверждение насчёт Сергея. Это было важно.
Виктория резко обернулась. Увидев его, а главное — увидев светящийся экран телефона с индикатором записи, она поняла всё. Её лицо, всегда идеально контролируемое, обвалилось. В нём не осталось ни величия, ни ярости, только пустота и щемящее, старческое недоумение.
Пистолет выскользнул из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на бетонный пол.
В гараже снова воцарилась тишина. Теперь в ней не было напряжения предстоящего выстрела. В ней была тяжесть окончательного падения.
Той ночью в загородном доме больше не спал никто. Сирены полицейских и скорой помощи разрезали тишину элитного посёлка, привлекая к калиткам сонных, но любопытных соседей в халатах. Час спустя после выстрела в гараже Викторию Сергеевну, молчаливую и внезапно постаревшую на десятилетия, под белые рукчи вывели сотрудники в штатском и усадили в неприметную машину. Дмитрия, который был в полуобморочном состоянии от нервного потрясения и хмельного угара, увезла скорая для обследования. Отец Алина, Глеб, наблюдал за происходящим с крыльца, завернувшись в старый кардиган. Он не плакал и не задавал вопросов. Он просто смотрел, и казалось, что он наконец-то проснулся после долгого, тяжёлого сна, чтобы обнаружить, что его жизнь стала руинами.
Алина и Максим давали показания в гостиной до самого утра. Максим передал следователю запись с телефона — кристально чистый цифровой файл, зафиксировавший признание в организации покушения, шантаже и намёк на куда более страшное, старое преступление. Следователь, немолодой мужчина с усталым лицом, слушал запись с каменным выражением, но его глаза, взглянувшие на Алину после слов о Сергее, наполнились тихим, профессиональным состраданием.
Когда формальности были завершены и последняя машина уехала, в доме воцарилась звенящая, нереальная тишина. Солнце уже вставало, заливая светом разорённый праздничный зал, где на столах ещё стояли недопитые бокалы и увядшие цветы.
Алина сидела на ступеньках крыльца, кутаясь в пиджак Максима. Она смотрела, как на востоке разгорается заря, и не чувствовала ничего. Ни горя, ни облегчения, ни победы. Была только огромная, всепоглощающая пустота, как после взрыва.
Максим сел рядом, осторожно, как будто боясь её спугнуть.
— Я позвонил нашим, — тихо сказал он. — Свадебное путешествие отменяется. Самолёт перенаправят сюда, за нами. Мы улетим сегодня вечером. В Женеву. Домой.
Она кивнула, не отрывая взгляда от горизонта.
— А что будет… со всем этим? — она сделала слабый жест рукой, указывая на дом, на сад, на всю эту жизнь, которая лежала в обломках.
— Это уже не твоя забота, — твёрдо ответил Максим. — У тебя есть я. У нас есть наш дом. Всё остальное… юридические вопросы, долги, продажа активов — я возьму на себя. С помощью наших юристов и того самого дяди Бори, если он не откажется.
— А Дима? — её голос сорвался. — И… отец?
— Дмитрию понадобится хороший адвокат и, возможно, длительная реабилитация. Но он — свидетель и, по сути, тоже жертва шантажа. У него есть шанс избежать тюрьмы, особенно с теми материалами, что он якобы сохранил. Я найму ему защиту. Это будет частью нашего… отступного. А твой отец… — Максим вздохнул. — Ему нужно просто дать тихо дожить свою жизнь в каком-нибудь спокойном месте, вдали от всего этого. Я позабочусь.
Алина наконец повернулась к нему. На её лице были следы слёз, но глаза были сухими и очень взрослыми.
— А мы? — прошептала она. — Мы сможем это пережить? После всего… после того, что моя мать… что я…
Он взял её лицо в ладони, заставив посмотреть на себя.
— Слушай меня, Алина. Ты — не твоя мать. Ты никогда ею не была. Ты — та, кто встала перед пистолетом, чтобы защитить брата. Та, кто нашла в себе силы увидеть правду и противостоять ей. Наш брак начался не вчера в загсе. Он начался сегодня ночью, в этом аду. И он выдержал. Мы выдержали. Всё остальное мы переживём. Вместе. День за днём.
Она прижалась лбом к его груди, и тут наконец прорвались слёзы. Тихие, без истерики, слёзы по той девочке, которой она была, по той семье, которой у неё никогда не было, по матери, которая предпочла быть преступницей, а не матерью.
Они улетели вечером тем же рейсом, что должен был везти их на Мальдивы. Только без чемоданов с купальниками, без смеха и предвкушения. Они молча сидели, держась за руки, пока самолёт набирал высоту, унося их прочь от города, где остались только тени и громкий, скандальный судебный процесс, который будет будоражить светские хроники ещё много месяцев.
Прошёл год.
Суд над Викторией Сергеевной был громким, но быстрым. Прямых улик в смерти Сергея, кроме намёка на записи, не нашли — дело было давно, свидетелей не осталось, и его пришлось оставить. Но доказательств организации покушения на Максима с помощью подкупленного официанта и последующего давления на Дмитрия было более чем достаточно. Ей дали девять лет строгого режима. Дмитрий, сотрудничавший со следствием и прошедший курс лечения от зависимости, получил условный срок. Дом и остатки активов семьи были проданы с торгов для погашения долгов. Глеб уехал в маленький городок на Волге, в дом своей давно умершей сестры, и, по последним письмам, начал писать мемуары, которые никто и никогда не опубликует.
Алина и Максим жили в Женеве, в светлой современной квартире с видом на озеро. Первые полгода были самыми тяжёлыми. Алине снились кошмары. Она вздрагивала от звонка в дверь и не могла заходить в полутемные помещения. Они оба ходили к психологу, сначала по отдельности, потом — парные сессии. Они учились заново говорить не о деле, не о семье, а о простых вещах: о вкусе утреннего кофе, о фильме, который стоит посмотреть, о том, чтобы завести собаку.
Однажды вечером, в годовщину той страшной ночи, они сидели на балконе. Между ними уже не было того напряжённого молчания, что было в самолёте. Была спокойная, уставшая тишина двух людей, которые прошли через бурю и теперь чинят повреждённый, но всё ещё крепкий корабль.
— Я получила письмо, — негромко сказала Алина, глядя на отражение озера в стеклянном парапете. — От неё. Из колонии.
Максим отложил книгу, но ничего не сказал, давая ей говорить.
— Она пишет, что раскаивается. Что поняла, как была неправа. Просит прощения. — Алина сделала паузу. — И просит, чтобы я приехала. Хоть раз.
— Ты поедешь?
Алина долго смотрела на воду, где уже зажигались первые огни города.
— Нет, — наконец сказала она твёрдо и очень спокойно. — Я не поеду. Я ей отвечу. Напишу, что прощаю. Не для неё. Для себя. Чтобы этот груз больше не тянул меня на дно. Но видеть её… я не могу. И не хочу. У меня теперь другая жизнь. И я должна её беречь.
Максим протянул руку, и она вложила в неё свою ладонь. Их пальцы сплелись — уже не в жесте отчаяния или взаимной поддержки перед лицом опасности, а в простом, тёплом, привычном жесте двух любящих людей.
— Знаешь, о чём я сегодня думал? — сказал Максим. — О том дне в ресторане. Когда ты вышла из зала, а этот официант подошёл к тебе. Мне иногда кажется, что вся наша совместная жизнь, всё, что мы есть, началось с этого шёпота. С этого страшного предупреждения.
Алина улыбнулась. Это была не та идеальная, вымученная улыбка невесты. Это была небольшая, грустная, но настоящая улыбка.
— Он спас меня, — тихо сказала она. — Иван Степанович. Ценой своей жизни. Мы так и не узнали, что с его внучкой.
— Мы узнали, — Максим обнял её за плечи. — Мои люди нашли её месяц назад. Она жива. Лечение помогло. Её взяла к себе дальняя родственница. Я учредил небольшой фонд на её имя. На учёбу. Это всё, что мы можем сделать.
Алина кивнула, и её глаза наполнились не болью, а тихой грустью и благодарностью.
— Это хорошо. Значит, не всё было напрасно. Значит, хоть одно доброе дело вышло из всего этого кошмара.
Они замолчали, наблюдая, как ночь окончательно вступает в свои права, зажигая на другом берегу озера цепочки фонарей. Их история не была сказкой. В ней не было «и жили они долго и счастливо» в привычном, лубочном смысле. Их счастье было другой породы — выстраданным, выкованным в огне предательства, тяжёлым, как хорошее вино, и хрупким, как лёд на весеннем озере. Они знали, что шрамы останутся навсегда. Что доверие к миру будет подорвано. Что тень гаража иногда будет настигать их в снах.
Но они также знали кое-что ещё. Они знали, что стоят друг за друга. Что их любовь прошла не испытание роскошью и легкостью, а испытание ненавистью и страхом. И она устояла. Значит, у неё есть шанс. Шанс на тихую, осторожную, новую жизнь. Не после «долго и счастливо», а после «несмотря ни на что».
Алина прислонилась головой к плечу Максима, и он прижал её к себе.
Внизу, в городе, кипела жизнь. А здесь, на балконе, в тишине, рождалось их собственное, небольшое, но невероятно прочное перемирие с этой жизнью. Они были ранены, но живы. Они были вместе. А всё остальное, как сказал Максим, они переживут. День за днём.