Дача всегда была моим местом силы. Шесть соток под Истрой, старый, но крепкий сруб, обшитый потемневшей от времени вагонкой, и яблоневый сад, который сажал ещё отец сорок лет назад. Здесь пахло антоновкой, сырой землей и тем особенным, густым спокойствием, которое бывает только вдали от московской суеты.
В свои пятьдесят девять лет я, Ольга Петровна Смирнова, старшая медсестра отделения реанимации в отставке, ценила этот покой превыше всего. Тридцать лет я вытаскивала людей с того света. Я видела боль, кровь, грязь и слезы. Я слышала последние слова и первые крики. Моя нервная система была похожа на старый морской канат — прочный, просоленный, но готовый лопнуть от одного лишнего рывка.
Теперь я хотела видеть только, как распускаются пионы ("Сара Бернар", мои любимые, нежно-розовые) и как закипает пузатый электрический самовар на веранде.
В ту субботу я как раз занималась священнодействием — обрезкой малины. Утро было хрустальным. Роса еще не сошла, и ботинки оставляли темные следы на траве. Секатор привычно щелкал в руке — хороший, финский, я купила его с первой пенсии, сделав себе подарок.
Я разговаривала с кустами.
— Ну что, милая, потерпи, — шептала я, срезая сухую ветку. — Сейчас лишнее уберем, дышать легче будет. В следующем году ягод дашь...
Солнце припекало спину, где-то далеко лаяла собака, и я не сразу услышала шум мотора. Чужеродный, резкий звук, нарушивший гармонию моего утра.
К воротам подъехал белый кроссовер. Новый, блестящий, но какой-то слишком большой для нашей узкой дачной улочки. Из машины вышел мой младший брат Паша. А следом за ним, цокая каблуками по гравию (каблуки на даче — верный признак городского дилетанта), выбралась женщина. Яркая, в узких джинсах, с надутыми губами и копной наращенных волос цвета воронова крыла.
Это была Марина. Новая Пашина "любовь всей жизни". Третья по счету, если я не сбилась со счета. И самая молодая — ей было тридцать пять, а Паше на днях стукнуло пятьдесят.
— Оля! Привет, сестренка! — Паша распахнул калитку, не спрашивая разрешения. Он всегда был таким: шумным, бесцеремонным, уверенным, что ему все рады. Он шел по моему участку, как хозяин, раздвигая ветки сирени. — А мы к тебе с сюрпризом!
Я сняла садовые перчатки, аккуратно положила секатор в карман фартука и медленно пошла навстречу. Сердце кольнуло — предчувствие было нехорошим.
— Привет, Паша. Здравствуй, Марина. Не ждала. Вы бы хоть позвонили.
— Да ладно тебе, свои же люди! Родня! — Паша обнял меня. От него пахло дорогим коньяком, сигаретами и тем сладковатым парфюмом, который он лил на себя без меры, пытаясь скрыть возраст. — Мы вот решили на природу выбраться. Шашлычок, воздух. Мариша, смотри, какой воздух! Дыши, тебе полезно!
Марина улыбнулась — широко, но глаза её оставались холодными, оценивающими. Она брезгливо оглядела мой участок. Её взгляд прошелся по старой, но крепкой теплице, по аккуратной куче компоста в углу (моя гордость, идеальный перегной!), по моему старому фартуку.
— Здравствуйте, Ольга Петровна, — пропела она. — Какой у вас... колоритный участок. Такой... деревенский. Паша говорил, тут коттедж.
— Ну, сруб! Настоящий, экологичный! — Паша быстро перебил её, подмигнув мне. Тут немного руки приложить, сайдингом обшить, и будет конфетка. Дворец!
Мне не понравилось это "руки приложить". Но я промолчала. Гостеприимство — это закон, вбитый мамой. Гость на пороге — чайник на стол.
— Проходите в дом, — сказала я. — Чайник поставлю.
Мы сели на веранде. Я накрыла стол: своя редиска (первая, сладкая!), много зелени, молодая картошка с укропом, соленые огурцы прошлогоднего посола. Паша достал из багажника пакет с покупным маринованным мясом и бутылку виски.
— Оль, как тут хорошо, а? — начал Паша после второй рюмки, развалившись в плетеном кресле. — Помнишь, как мы тут в детстве бегали? Как папка качели мне делал вон на той березе? Эх, золотое время было...
Он пытался играть на ностальгии. Я видела это. Паша всегда вспоминал детство, когда ему что-то было нужно.
— Помню, Паша. Только качели папа делал не тебе, а мне. Тебя тогда еще в проекте не было.
Марина хихикнула, ковыряя вилкой огурец. Она явно скучала. Ей не нравились ни мои огурцы, ни комары, ни старая скатерть.
— Паш, давай к делу, — сказала она, откладывая вилку. — А то Ольга Петровна сейчас опять в грядки уйдет.
Паша замялся. Он налил себе еще виски, выпил залпом.
— Оль... понимаешь, тут такое дело... Жизнь — штука сложная.
— Я слушаю.
— В общем, нам жить негде, — выпалил он. — Квартиру я свою продал, ты знаешь, два года назад, долги по бизнесу закрывал. Мы снимали на Речном. А сейчас хозяйка, стерва, цену подняла вдвое. Говорит, рыночная ситуация. А у меня сейчас с деньгами... ну, временный спад.
Я молчала. Я знала про его "спады". Они длились всю его жизнь.
— А Марина... — он посмотрел на жену с гордостью. — Она в положении.
Я посмотрела на Марину. Живота видно не было, но она инстинктивно положила руку на талию и выпрямила спину. Взгляд её стал торжествующим.
— Поздравляю, — сухо сказала я. — Срок какой?
— Восемь недель, — ответила Марина. — И нам нужен свежий воздух. Врач сказал, ребенку вредно в Москве. Экология ужасная, шум, выхлопы. А здесь — Истра, лес, тишина. Идеально для малыша.
— И? — я начала догадываться, к чему идет разговор, и внутри меня начала сжиматься пружина.
— Мы решили переехать сюда, — Паша широко улыбнулся, словно предлагал мне путевку на Мальдивы. — Дом большой, теплый. Газ ты провела — молодец, кстати! Сделаем ремонт в большой комнате, детскую обустроим. А ты... ну, ты же одна, Оль. Тебе зачем столько места? Сто квадратов на одну пенсионерку?
— И где же мне жить, по-твоему?
— Ой, да вариантов масса! — махнул рукой Паша. — Можешь пока во флигеле пожить. Мы его утеплим, обогреватель поставим. Летом там вообще кайф! А зимой... ну, до зимы видно будет. Может, ты в Москву вернешься? У тебя же квартира пустая стоит. Сдавать её перестанешь, переедешь.
Я аккуратно положила вилку на стол.
— Во флигеле? — переспросила я очень тихо. — Это там, где я лопаты и газонокосилку храню? В сарае три на четыре?
— Ну зачем так грубо? Какой сарай? Гостевой домик!
— Паша, — я говорила голосом, от которого обычно трезвели буйные пациенты в приемном покое. — Ты, кажется, что-то путаешь. Это моя дача. Я здесь живу круглый год. Я здесь хозяйка. И я не планирую переезжать ни во флигель, ни в Москву. Мне здесь нравится.
Марина вдруг перестала улыбаться. Маска "милой родственницы" слетела мгновенно, обнажив лицо хищницы, которой не дали кусок мяса.
— Ольга Петровна, давайте без драм. Паша — такой же наследник, как и вы. Это дом ваших родителей. По закону ему принадлежит половина. Мы просто хотим воспользоваться своим законным правом. Мы же не выгоняем вас совсем. Просто нам нужнее. У нас семья, ребенок. А вы... ну, простите, вы своё уже пожили. Вам покой нужен, телевизор, а не хоромы.
"Своё пожили".
Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и липкие.
Я вспомнила 2018 год.
Мама лежала в той самой комнате, которую они сейчас хотели забрать под "детскую". У неё был рак, четвертая стадия. Метастазы в позвоночнике. Боль была такой, что она грызла подушку, чтобы не кричать.
Папа ушел за полгода до этого, сгорел от инсульта за неделю. Мама угасала долго и мучительно.
Я жила здесь безвылазно полтора года. Я превратила дачу в хоспис. Я ставила капельницы, меняла памперсы, переворачивала маму каждые два часа, чтобы не было пролежней. Я мыла её, кормила с ложечки. Я колола трамадол, а потом и морфин, добывая рецепты через старые связи.
Где был Паша?
Паша был "занят". У Паши был "бизнес". У Паши была "личная жизнь" (тогда это была вторая жена, Света). Он приезжал раз в месяц, привозил пакет апельсинов (которые мама не могла есть), стоял в дверях, морщась от тяжелого запаха болезни и старости, и говорил: "Ну, ты держись, Оль. Ты же медик, тебе привычнее. А я поехал, дела".
Он не дал ни копейки. Ни на лекарства, ни на сиделку (которую я нанимала на пару часов в неделю, чтобы просто съездить в магазин за продуктами), ни на похороны.
"Оль, у меня кассовый разрыв, прости. Потом отдам. Мать всё равно не понимает ничего".
Когда мамы не стало, я осталась в пустом, разрушающемся доме. Крыша текла, забор падал, котел дышал на ладан.
Я восстанавливала этот дом три года. Я вложила сюда всё: "гробовые" родителей, свои накопления, всю свою зарплату. Я провела газ — это стоило пятьсот тысяч, безумные деньги для меня, я брала кредит. Я перекрыла крышу металлочерепицей. Я вывела плесень.
Я оживила этот дом. Я наполнила его собой.
И теперь эта крашеная кукла говорит мне, что я "своё пожила"?
— Марина, — сказала я, глядя ей прямо в переносицу. — Не тебе считать, сколько я пожила. И не тебе решать, где мне спать.
— А я не считаю! — взвизгнула она. — Я говорю факты! Паша — сын! Он имеет право! Если вы не пустите нас по-хорошему, мы вызовем полицию! Мы подадим в суд! Мы вселимся принудительно! Паш, скажи ей! Ты мужик или кто?!
Паша сидел красный, уткнувшись в тарелку с остывшим шашлыком. Ему было стыдно перед сестрой, но страх перед молодой, требовательной женой был сильнее. И жадность. Жадность к халяве.
— Оль, ну правда... — пробубнил он. — Маринке нервничать нельзя. Ну что тебе стоит? Мы же не чужие. Половина дома — моя по совести. Родители нас обоих любили. Я просто... ну, не успел вступить в наследство тогда. Замотался. Но я по факту принял! Я же приезжал! Я тут мангал свой оставил! Суд признает!
— По совести? — я усмехнулась. — Хорошее слово. А где была твоя совесть, когда папе памперсы нужны были? Где была твоя совесть, когда я за газ платила кредит три года? Ты тогда сказал: "У меня денег нет, это твоя прихоть, топи дровами".
— Ну не начинай! — Паша стукнул кулаком по столу. — У меня тогда проблемы были! Я сейчас встаю на ноги!
— Встаешь на ноги за счет сестры-пенсионерки? Хороший старт.
— Короче! — Марина встала, опрокинув стул. — Мне этот балаган надоел. Паша, неси вещи из машины. Мы занимаем большую комнату. А вы, Ольга Петровна, можете вызывать кого хотите. Мы здесь прописаны... ну, т.е. Паша имеет право!
Она развернулась и пошла в дом, громко топая. Я слышала, как она открывает шкафы, гремит посудой.
— Боже, какой хлам! — донеслось из гостиной. — Паш, этот сервант надо на помойку! И эти ковры пыльные, совдепия сплошная! Мы всё выкинем, закажем нормальную мебель, белую, скандинавскую...
Я сидела неподвижно. Паша виновато посмотрел на меня.
— Ты не обижайся, Оль. Гормоны у неё. Мы потом договоримся. Я тебе компенсацию дам... тысяч сто. Сразу, как раскручусь. Ты же добрая.
Я слышала, как они хозяйничают в моем доме. Как Марина сбрасывает на пол мамины вышитые подушки. Как она обсуждает, где будет стоять кроватка.
Они уже мысленно похоронили меня во флигеле и праздновали победу.
Я встала, аккуратно убрала посуду со стола. Руки не дрожали. В реанимации нет места истерикам. Есть только протокол.
Я зашла в дом.
Марина стояла посреди гостиной. В руках она держала папину коллекцию виниловых пластинок. Высоцкий, Окуджава, "Песняры", редкие записи джаза. Папа собирал их двадцать лет, сдувал с них пылинки.
— Фу, пылища, — сказала она и швырнула пластинку "Abbey Road" в коробку для мусора, которую она уже успела притащить с веранды. — Паш, выноси это старье на костер. Место только занимает.
— Поставь на место, — сказала я. Голос был тихим, почти шепотом. Но Паша вздрогнул. Так я говорила, когда у пациента останавливалось сердце, и нужно было делать разряд.
— Что? — Марина обернулась, уперев руки в бока. — Это теперь наш дом. И мы решаем, что здесь будет лежать. А вы, женщина, не командуйте. Ваше время вышло. Идите в сарай.
— Паша, — я посмотрела на брата, игнорируя её. — Ты действительно считаешь, что у тебя есть здесь право распоряжаться? Ты уверен, что ты "на самом деле принял" наследство?
— Я наследник первой очереди! — крикнул он, заводясь, чтобы заглушить голос совести. — Я сын! Я тут прописан был до 20 лет! Я тут каждое лето жил! Любой суд подтвердит!
Я медленно подошла к старому бюро красного дерева, которое Марина еще не успела "выкинуть". Открыла верхний ящик, достала плотную прозрачную папку с файлами.
— Ты, Паша, очень удобно забываешь прошлое. Прямо избирательная амнезия.
— О чем ты?
— Вспомни октябрь 2017 года. За полгода до смерти мамы. Ты тогда прибежал к ней сюда, пьяный, в слезах. У тебя коллекторы висели на хвосте. Ты был должен банку три миллиона, и еще каким-то бандитам два. Помнишь?
Паша побледнел. Его руки затряслись.
— Ну было... И что? Я всё разрулил.
— Как ты разрулил? — я достала из папки документ. — Ты ползал перед мамой на коленях. Ты умолял её не писать на тебя завещание. Ты орал, что если на тебя упадет хоть какое-то имущество, хоть метр квадратный, приставы его тут же арестуют и пустят с молотка за копейки. Ты просил, чтобы мама всё переписала на меня. Ради спасения "родового гнезда" от твоих кредиторов.
— Это были слова! — Паша занервничал, оглядываясь на Марину. — Мама не успела написать завещание! Она умерла скоропостижно! Мы наследовали по закону! А по закону — пополам!
— Мама была мудрой женщиной, Паша. Она знала, что ты пропьешь или проиграешь всё, что она строила. И она знала, что я буду тянуть этот дом одна. И она тебя послушала.
Я протянула ему лист бумаги с синей гербовой печатью.
— Читай. Вслух.
Паша взял лист. Его глаза побежали по строчкам, расширяясь с каждой секундой.
— Договор дарения... Земельный участок с жилым домом... Даритель: Иванова Мария Сергеевна... Одаряемый: Смирнова Ольга Петровна... Дата: 15 октября 2017 года.
Марина выхватила у него бумагу, чуть не порвав.
— Что это?! Какое дарение?! Вы подделали! Она умерла в 2018-м!
— Да, — спокойно кивнула я. — А подарила она мне дом за полгода до смерти. Мы вызвали нотариуса на дом, мама была в ясном уме, есть справка от психиатра. Мы всё оформили. И переход права собственности зарегистрирован в Росреестре 25 октября 2017 года.
Я положила второй лист на стол — свежую выписку из ЕГРН.
— Собственник: Смирнова Ольга Петровна. Вид права: Собственность. Доля: 1/1. Дата регистрации права: 2017 год.
— Паша, — я посмотрела ему в глаза. — Когда мама умерла в 2018-м, наследовать было нечего. Дом уже год принадлежал мне. Поэтому ты и не ходил к нотариусу. Ты знал, что там пусто. Ты просто забыл об этом, когда твои долги списались, и решил надуть свою новую жену, рассказав ей сказку про "богатое наследство".
В комнате повисла тишина. Слышно было, как тикают старые часы с кукушкой.
Паша осел на диван. Тот самый диван, который он хотел выкинуть. Он закрыл лицо руками.
Марина стояла и смотрела на бумагу. Потом она медленно повернула голову к мужу. Её лицо исказилось от ярости.
— Паша... — прошипела она, и это было страшнее любого крика. — Ты что, наврал мне?
Паша молчал.
— Ты сказал, что у тебя половина дома! — заорала она, швыряя в него выписку из ЕГРН. — Ты сказал, что это твое родовое имение! Ты сказал, что мы продадим твою долю и купим квартиру в Москве! А ты... ты голый?! У тебя ничего нет?! Ты бомж?!
— Марин, ну прости, я думал... Оля добрая, она поделится... — промямлил Паша.
— Добрая?! — Марина захохотала истерически. — Ты привез меня в эту дыру, к этой старой грымзе, наврал мне про наследство, а сам... Ты ничтожество! Я ухожу от тебя!
Она схватила свою сумочку.
— Я подаю на развод! И не надейся, что я буду рожать от нищеброда!
Марина выбежала из дома. Через минуту хлопнула калитка. Она пошла пешком к станции, цокая каблуками по асфальту, даже не оглянувшись.
Паша сидел, раздавленный. Его "семейное счастье", построенное на лжи, рухнуло за пять минут.
— Оль... — тихо сказал он. — Ну зачем ты так? Она же беременна...
— Она не беременна, Паша, — устало сказала я. — Ты что, не видел? Она пила шампанское в машине, я видела бутылку. И она ела сырокопченую колбасу. При токсикозе на восьмой неделе от одного запаха колбасы воротит. Она просто хотела тебя дожать. И дожала.
Паша поднял на меня глаза, полные слез.
— И что мне теперь делать? Мне же идти некуда. Квартиру я продал...
— Это твои проблемы, Паша, — сказала я без злорадства, но твердо. — Тебе пятьдесят лет. Пора уже самому отвечать за свою жизнь.
— Ты выгоняешь меня? Родного брата?
— Я тебя не выгоняю. Ты можешь переночевать во флигеле. Там тепло, я включала обогреватель для рассады. А завтра утром — на электричку. У меня рассада, мне поливать надо.
Я подошла к коробке с пластинками, достала "Abbey Road", протерла рукавом пыль и бережно поставила на полку, рядом с портретом папы.
— А теперь, пожалуйста, поставь на место вазу, которую вы переставили. И убери за собой пустые бутылки.
Паша уехал утром, на первой электричке. Он шел к станции сгорбленный, старый, с пакетом своих вещей. Он даже не попросил денег на билет — видимо, что-то человеческое в нем еще осталось, или просто стыд наконец-то-то проснулся.
Я стояла на крыльце и смотрела ему вслед.
Было ли мне его жалко? Да. Как жалко ампутированную ногу — вроде своя, родная, а гангрена пошла, пришлось резать, чтобы организм выжил.
Я вернулась в дом. Тишина снова наполнила комнаты, плотная, уютная и живая. Запах антоновки перебил запах дешевого женского парфюма.
Я подошла к окну. Солнце заливало сад. Мои пионы распустились — огромные, тяжелые шапки цветов клонились к земле.
Я налила себе свежего чая, вышла на веранду и села в кресло-качалку.
Сад был мой. Дом был мой. И моя жизнь, спокойная, честная, без чужой лжи и жадности, тоже принадлежала только мне.
Я сделала глоток. Чай был вкусный, с мятой и смородиновым листом.
— Хорошо-то как, Господи, — сказала я вслух.
И кукушка в лесу ответила мне долгим, уверенным кукованием. Нагадала мне еще лет тридцать, не меньше. И я собиралась прожить их здесь, в своем доме.