На новогодних праздниках я решил посмотреть, что же современный российский кинематограф предлагает нам под ёлку вместо старых и добрых фильмов. Выбор пал на новинку от ТНТ — «Невероятные приключения Шурика». Признаюсь, включал я этот фильм не ради развлечения, а с чёткой исследовательской целью: понять, во что превратилась традиция новогоднего фильма и на какую аудиторию это рассчитано. Мой подход был максимально пристрастный, и итоговое впечатление — это сугубо субъективная, но, увы, безрадостная оценка.
Суть явления: Капустник, рекламная интеграция и детское глумление в одном флаконе
По формальным признакам это пародийный мюзикл, где сюжетная рамка Форреста Гампа (Шурик на лавке рассказывает историю жизни случайным попутчикам) служит лишь образной нитью от чурчхелы, на которую нанизаны скетчи по мотивам советской классики — от «Операции «Ы»» до «Служебного романа». Однако уже в первой трети становится ясно: главный сюжет здесь — не любовь Шурика, а любовь создателей к рекламным интеграциям.
1. Это, прежде всего, масштабный рекламный конструктор.
Фильму не требуются отдельные рекламные блоки — продукт-плейсмент вшит в его повествовательную ткань на клеточном уровне. Герои не просто пользуются услугами — они подробно проговаривают названия рекламируемых продуктов, демонстрируют их использование, логистику и "удобство". Камера любовно задерживается на логотипах, на фразах, даже делаются едва уловимые паузы для переваривания рекламы или осознания сюрреализма. Возникает нелепое ощущение просмотра двухчасового ролика, где сюжет — лишь необязательное обрамление для демонстрации товаров и услуг партнёров. Кино растворяется в маркетинге.
2. Это акт детского, неразумного глумления над классикой.
С первых минут становится ясно: создатели устроили тотальное надругательство не только над советской классикой, но и над зарубежными хитами. Отсылки к «Форресту Гампу», «Крестному отцу», «Одиннадцати друзьям Оушена» и другим фильмам вставлены грубо и бездарно, лишь чтобы оправдать очередной нелепый поворот. Это не оммаж, а использование чужих достижений как дешёвой декорации.
Создатели не работают с наследием — они используют его как набор костюмов и декораций для собственной игры. Пародия здесь лишена уважения, анализа или даже здоровой иронии. Это именно глумление: доведение узнаваемых образов до примитивного абсурда. Как дети, нашедшие родительский гардероб, начинают неумело копировать взрослых, не осознавая глубины и смысла их поведения, так и авторы фильма обращаются с классикой — с детским любопытством и глумлением, но без разума.
3. Это упражнение в самоиронии как форме оправдания.
Самый интересный и парадоксальный аспект фильма — ощущение, что создатели сами отчаянно осознают вторичность и кощунственность процесса. Эта рефлексия проявляется в постоянных «подмигиваниях» зрителю. Персонажи не просто действуют — они комментируют: «Мы-то понимаем, что это кринж». Камео-участники откровенно глумятся над своими же медийными образами: намёки на «Сашу Таню», шутки про «болгарина, ворующего песни». Это попытка снять с себя ответственность, заранее заявив: «Мы в теме, мы смеёмся над собой первыми, не вините нас». И винить действительно сложно — это похоже на клоунскую исповедь, где шутовство маскирует смутное чувство вины.
Возникает стойкое впечатление, что сниматься им было в разы веселее, чем нам на это смотреть. Фильм сродни закрытой корпоративной вечеринке, куда зритель приглашён лишь статистом, наблюдающим, как другие веселятся за его счёт и испытывающим испанский стыд.
Структурные пороки: почему фильм разваливается на глазах
1. Кривляние как замена актёрской игры.
Здесь нет персонажей — есть кривляющиеся в гриме медийные лица. Тимур Батрутдинов, Павел Воля, Гарик Мартиросян не играют Шурика, Новосельцева или Саахова — они играют самих себя, играющих в советское кино. Это выражается в нарочито выпученных глазах, картинных паузах и интонациях, рассчитанных на сиюминутный хохот в зале. Юмор строится не на ситуации, а на факте узнавания: «Смотри, это же Ляйсан в роли Мымры!», «Смотри, фотку Харламова топчут».
2. Паясничество как неуважение к зрителю.
Фильм не доверяет интеллекту аудитории. Каждую отсылку, каждую пародийную сцену сопровождает тяжёлое паясничество: своей манерой герои прямо «проговаривают», из какого фильма момент, или обмениваются взглядами «поняли, да?». Это уничтожает любой намёк на импровизационную лёгкость и выдаёт неуверенность создателей в силе собственного материала.
3. Эклектичный хаос вместо сюжета.
Два часа экранного времени — это бессвязный поток скетчей, где пародия на Гайдая сталкивается с мюзикловым номером под поп-хит, а затем резко переходит в рекламную интеграцию перепрыгивая на голивудские фильмы. Монтажная логика отсутствует. Мюзикловые вставки (от Анны Асти до Ларисы Долиной) возникают и гаснут произвольно, не развивая характеры и не двигая действие, лишь добавляя звуковой шум. Ты понимаешь хронологию только тогда, когда повторяется сюжет «Кавказской пленницы», без этого классического скелета вообще сложно что-то разобрать.
4. Токсичный фон: устаревшие штампы вместо юмора.
Сквозь водопад шуток проступают раздражающие и устаревшие паттерны: плоская мизогиния (женщины — истеричные потребительницы, а слово «абьюзерша» подаётся как смешное само по себе), туалетный юмор (сцена с голубиным помётом из «Любовь и голуби») и опора на мемы десятилетней давности («Я думала, сова»).
5. Устаревшая комедийная механика «Камеди Клаб» и КВН.
Несмотря на попытку выглядеть современным, фильм то и дело выдаёт свою генетическую связь с форматами двухдесятилетней давности. Из каждого диалога торчат уши сценарных приёмов КВН и «Камеди Клаба» — нарочитая гипербола, шутки, построенные на повторе и абсурдном усилении, и характерная подача, рассчитанная на сиюминутный хохот в студии (только для нас нет таблички «смех и аплодисменты»). Эстетика же КВН проявляется в любви к капустнику, где важнее не целостность истории, а набор узнаваемых типажей и ситуаций для «выхода» очередной звезды. В эпоху более тонкой, ироничной или даже абсурдистской комедии такой подход воспринимается грубым, неуместным и глубоко провинциальным.
Блёклые проблески на общем фоне катастрофы
Даже в этом тотальном провале можно с натяжкой выделить пару моментов, которые работают.
1. Визуальная ретро-стилистика. Единственная по-настоящему проработанная составляющая. Операторская работа и цветокоррекция создают последовательную, приятную глазу эстетику, стилизующую мир под ностальгический образ позднего СССР. Но это фасад, за которым, к сожалению, пустота.
2. Единственная структурно удачная сцена. Практически все пародийные скетчи в фильме проваливаются, но один оказывается на удивление живым — переосмысление «Джентльменов удачи». Его успех строится на двух неожиданных для этой картины основаниях. Во-первых, на образе: трогательный Доцент превращён здесь не просто в зануду, а в маниакального филологического фундаменталиста, исправляющего грамматические ошибки (но эту линию не смогли провести подольше, мне не хватило филологического юмора). Во-вторых, и это ключевое, именно тут скетч работает на самоиронии, которая уместна: актёры пародируют не только классический образ, но и свои прототипы. Шутка про болгарина ворующего песни отсюда. Были и другие проходные, но работающие моменты — например, чёрно-белый Штирлиц, отвлекающий охрану получением кредита или «худшая версия себя»(хотя бы актуально). Проблема в том, что к концу фильма эти редкие искорки уже напрочь забываешь, так как они тонут в потоке бессмысленного кривляния и рекламы. Они не становятся спасительными якорями, а лишь горько подчёркивают упущенные возможности.
3. Финальный музыкальный номер как симулякр праздника. Единственным элементом, который хотя бы формально соответствует обещанию «новогоднего кино», становится клиповый финал с дуэтом Димы Билана и Полины Гагариной. Яркая, блестящая картинка, зимние декорации и привычная эстрадная мелодия на секунду создают иллюзию праздничного настроения — того самого, которого не было все предыдущие два часа. Однако этот искусительный проблеск тут же грубо обрывается вставкой компьютерного Тома Хэнкса в роли Форреста Гампа и становится последним, исчерпывающим плевком в сторону зрителя. Он окончательно разбивает хрупкую иллюзию, напоминая, что ты всё это время смотрел не фильм, а бездушный цифровой коллаж из чужих образов, лишённый не только уважения к оригиналам, но и малейшей творческой искренности. Новогоднее чудо здесь подменяется циничным стёбом даже над этой самой возможностью чуда.
Итоговый диагноз: для кого и зачем?
Этот фильм — не художественное высказывание и даже не развлечение в чистом виде. Это похоже на сложносочинённый бизнес-проект, решающий несколько прагматичных задач:
- Монетизация через тотальную рекламную интеграцию.
- Пиар и консолидация «звёздного» пула ТНТ в рамках ежегодного капустника.
- Создание инфоповода для удержания внимания медийной аудитории в праздничный период.
Он снят для рекламодателей, для внутреннего комьюнити канала и для выполнения коммерческого плана. Зритель здесь — вторичен, его функция пассивна: обеспечить статистику просмотров.
«Невероятные приключения Шурика» — это кристально чистый симптом культурного состояния. Симптом, говорящий о подмене творчества конвейерным производством контента, о потере уважения к наследию, о торжестве сиюминутной коммерции над смыслом. Это дно, но не безысходное — это дно, которое комфортно обустроили, встроив в него рекламные экраны и устроив на нём весёлую вечеринку для своих.
Смотреть этот фильм в надежде на новогоднее чудо или добрую ностальгию — бессмысленно. Единственная возможная польза от просмотра — академическая: как наглядное пособие по тому, во что может превратиться массовая культура, когда её движущей силой становится не диалог со зрителем, а внутренние игры медийной тусовки и диктат маркетингового отдела. Для всего остального есть оригиналы Гайдая или голливудская классика. Их пересмотр будет куда более честным и праздничным подарком самому себе.