Дождь стучал по крыше её загородного «шале» — огромного, пахнущего новым деревом и деньгами. Запах, который когда-то меня ослеплял, а теперь вызывал лёгкую тошноту. Свекровь, Ирина Витальевна, разливала травяной чай в фарфоровые чашки, подаренные ей каким-то послом. Её руки, украшенные массивными, но изящными кольцами, не дрожали. У меня дрожали. Внутри.
— Катюш, я к тебе с огромной, ну просто с гигантской просьбой, — начала она, и голос её был тёплым, маслянистым, как дорогой крем. — Ты же как дочь для меня.
Я кивнула, стиснув колени под столом. Я уже не была её невесткой. Её сын, мой бывший муж Антон, ушёл от меня к своей ассистентке два года назад. Мы развелись тихо, без скандалов — Ирина Витальевна позаботилась, чтобы её сын вышел из брака «сухим». Я осталась с разбитым сердцем, съёмной однушкой и ипотекой на ту самую квартиру, которую когда-то помогал оплачивать Антон. Помощь прекратилась, конечно же.
Но со свекровью мы… «сохранили отношения». Она звонила, приглашала на ланчи, дарила подержанные, но брендовые вещи. Говорила: «Ты у меня одна, родная. Он дурак, он одумается». Я верила. Мне нужно было верить. Она была последним мостом в ту, прежнюю, обеспеченную жизнь.
— Видишь ли, у Артёма — её новый муж, владелец сети клиник — нет детей. А ему так хочется наследника. Но я… — она сделала грустное лицо, будто признаваясь в каком-то пустяковом изъяне, — годы, здоровье. Врачи говорят, риски высоки.
Артём сидел напротив, молчаливый, с лицом, вырезанным из гранита. Он был на двадцать лет моложе её. Красивый, холодный, как скальпель. Я всегда боялась его взгляда.
— Современная медицина творит чудеса, — продолжила Ирина Витальевна. — Можно воспользоваться донорской яйцеклеткой. Но нужна… здоровая, проверенная среда. Надёжная женщина. Которая понимает ответственность. Которая, — она положила свою руку поверх моей, и кольца холодно впились в кожу, — как родная.
Мозг отказывался складывать слова в смысл.
— Вы про… суррогатное материнство? Для вас?
— Для нас, Катя. Для нашей семьи. Ты же часть её. Артём готов заплатить любые деньги. Любые.
Она назвала сумму. Цифра оглушила. Она была втрое больше остатка по моей ипотеке. Она могла закрыть все мои долги, дать старт новой жизни. Без Антона, без его матери, без этой давящей «милости».
— Я… я не знаю, — прошептала я. — Это так серьёзно…
— Конечно серьёзно! — она сжала мою руку. — Это же не просто услуга. Это — дар. Частичка твоего здоровья, твоей энергии. Но мы будем рядом. Лучшие врачи, лучший уход. И ты поможешь построить нашу семью. А мы… мы поможем тебе встать на ноги. Навсегда.
Слово «навсегда» повисло в воздухе, сладкое и ядовитое. Я посмотрела на Артёма. Он кивнул, один раз. Его взгляд скользнул по мне, оценивающе, как по биологическому образцу.
Слабость, отчаяние, жажда финансовой свободы и эта проклятая, въевшаяся привычка ей подчиняться — всё смешалось внутри. Я согласилась.
Контракт был толщиной с книгу. Юристы Ирины Витальевны составили его безупречно. Всё было прописано: медицинские процедуры, моё содержание, штрафы за нарушение режима. И — финальный транш, который переводился после передачи новорождённого ребёнка «заказчикам». Сумма, о которой я мечтала.
Процедура прошла успешно. Я забеременела. Ирина Витальевна окружила меня заботой, какой не было даже в её лучшие времена. Диетологи, йога, ежедневные осмотры. Я жила на её вилле, как дорогая, хрупкая инкубаторша. Артём игнорировал меня, как мебель. Иногда я ловила на себе его взгляд — пустой, без интереса. Я была функцией.
А потом я начала чувствовать. Не просто шевеления. Я начала чувствовать его. Мальчика. Мою тайную, незаконную связь с этим существом внутри меня. Он был частью меня. Но по контракту — он был их. Продукт дорогостоящей сделки.
Страх сменился странным, животным спокойствием. А потом — холодной яростью. Они покупали не просто ребёнка. Они покупали моё тело, мой год жизни, моё будущее материнство (врачи говорили о рисках). Они покупали всё. А что покупала я? Свободу от долгов, которые она же косвенно создала, вытащив своего сына из нашего брака и оставив меня одну с кредитами.
И тогда я вспомнила про расписку. Глупую, написанную от руки на салфетке из ресторана. Четыре года назад, когда я и Антон покупали нашу первую квартиру, не хватило совсем чуть-чуть на первоначальный взнос. Ирина Витальевна дала нам сумму. «В долг, без процентов, родные». Но я, по глупости и желанию казаться порядочной, написала расписку. Антон тогда смеялся: «Маме? Да брось!». Но я настояла.
После развода, в суматохе, я про эту расписку забыла. А она, видимо, нет. Она ни разу не напомнила. Это было её козырем. Её способом держать меня на крючке «благодарности». Долг так и не был возвращён.
Ребёнок пинал меня под ребро, напоминая о своём существовании. Я положила руку на живот. И поняла. Это не их ребёнок. Это моя валюта. Единственная, по-настоящему ценная вещь, которая когда-либо у меня была.
Я не стала ничего говорить. Я была идеальной суррогатной матерью. Слушалась врачей, ела нужную еду, улыбалась Ирине Витальевне. А сама тайком, через своего старого друга-юриста, выяснила судьбу той расписки. Оказалось, долг по ней формально всё ещё висел на мне. Срок исковой давности ещё не вышел.
За месяц до родов я пригласила Ирину Витальевну и Артёма на «важный разговор». Мы сидели в той же гостиной. Я была огромной, неповоротливой, но внутри — холодной и острой, как лезвие.
— Я хочу внести ясность в наши финансовые отношения, — начала я, глядя не на неё, а на Артёма. — Чтобы после передачи ребёнка не было недопонимания.
Ирина Витальевна снисходительно улыбнулась.
— Катюша, всё уже прописано в контракте. Каждая копеечка.
— Не всё, — сказала я и положила на стол пожелтевшую салфетку с распиской. — Вот ваш долг. Мой. За мою первую квартиру. Он до сих пор не погашен.
Она побледнела. Артём нахмурился, взял салфетку.
— Что это?
— Это доказательство, что ваша жена должна мне, — чётко произнесла я. — Долг, с процентами за четыре года, составляет примерно треть от суммы, которую вы должны мне перечислить после родов по нашему основному контракту.
В комнате повисло молчание.
— Ты шутишь? — выдавила Ирина Витальевна. — Это же… семейная помощь!
— Это юридически заверенный долг, — парировала я. — И я предлагаю сделку. Я списываю этот долг. Полностью. В обмен… я оставляю себе финальный транш по суррогатному материнству. Весь. А вы получаете вашего здорового, желанного сына. Чисто. Без взаимных претензий.
Артём смотрел то на жену, то на меня. В его глазах мелькнул не гнев, а… расчёт. Он был бизнесменом. Он понял: я предлагаю чистый, безэмоциональный обмен. Старый, неудобный долг его жены на гарантированное получение наследника без дальнейших финансовых обязательств перед инкубатором.
— Ирина? — спросил он сухо.
Она была в ярости. Её щёки пылали. Она поняла, что её собственная жадность (не потребовать долг сразу) и желание иметь рычаг давления обернулись против неё.
— Это шантаж! — прошипела она.
— Нет, — покачала головой я, с трудом поднимаясь. — Это закрытие долгов. Вы получите то, что хотите. Я получу то, что заслужила. Не только за эти девять месяцев. За все годы. Считайте это компенсацией за мою первую, разрушенную вами, семью.
Артём молча кивнул. Для него цифры сошлись. Остальное было неважно.
Роды прошли тяжело. Когда мне на живот положили крошечное, сморщенное существо, я заплакала. Не от счастья. От невероятной, всепоглощающей жалости. К нему. Ко мне. К этой чудовищной сделке, в центре которой он оказался.
Его забрали сразу. В соответствии с контрактом. Я не видела, как Ирина Витальевна берёт его на руки.
Через неделю, когда я выписалась, на мой счёт поступили деньги. Вся сумма. Без вычетов. Рядом, в конверте, лежала та самая расписка, разорванная пополам.
Я купила маленькую квартиру в тихом городе у моря. Далеко от них. Иногда я вижу в инстаграме Ирины Витальевны фото: улыбающийся мальчик, дорогие игрушки, счастливая бабушка и молчаливый Артём на заднем плане.
Я не чувствую себя матерью. Я чувствую себя сторожевым псом, который отбил у хозяев самый ценный кусок и сбежал. Иногда ночами мне кажется, что я слышу плач. Не его. Свой собственный, внутренний, от понимания, что самая большая сделка в моей жизни оставила меня не с деньгами, а с дырой в душе, имеющей форму маленького мальчика, который однажды спросит, где его настоящая мать. И я надеюсь, что Ирина Витальевна найдёт, что ему ответить. У неё всегда были наготове красивые, удобные слова.
Спасибо за поддержку.