Лидия Сергеевна никогда не любила животных.
Не то чтобы она их ненавидела — просто не понимала. Зачем заводить существо, которое будет линять и оставлять шерсть по всей квартире, на мебели, требовать прогулок в любую погоду, скулить по ночам? Зачем усложнять себе жизнь, когда и так всё непросто?
Муж Борис когда-то предлагал завести кота. Это было лет двадцать назад. Они сидели на кухне, пили чай, за окном шёл снег.
— Лид, ну давай хоть рыбок, — сказал он, улыбаясь. — Аквариум, говорят, нервы успокаивает.
— Борь, у нас телевизор есть. Пусть он и успокаивает, — отрезала она, но тепло.
Он не настаивал. Он вообще никогда ни на чём не настаивал. Просто любил её — такую, какая есть. Практичную, немного жёсткую, но справедливую.
Они прожили вместе тридцать семь лет. Без детей — не сложилось. Без животных. Зато с книжными полками до потолка, с субботними походами в театр, с дачей под Подольском, где Борис каждое лето выращивал астры, а Лидия закатывала варенье из крыжовника.
Жизнь была простой. Доброй. Понятной.
А потом её не стало. Этой жизни.
Борис умер в апреле.
Инфаркт. Быстро. В машине скорой помощи, по дороге в больницу. Лидия даже попрощаться не успела. Утром он ещё пил с ней чай на кухне, жаловался, что болит рука («наверное, на даче перетаскал доски»), а к вечеру его уже не было.
На похоронах было много людей. Коллеги, соседи, дальние родственники. Все говорили правильные слова: «держитесь», «время лечит», «он был хорошим человеком». Лидия кивала, благодарила, стояла у гроба с сухими глазами. Плакать она не могла. Внутри была пустота — огромная, ледяная.
А через неделю после похорон к ней пришёл врач — Ковалёв, участковый терапевт Бориса.
— Лидия Сергеевна, — сказал он тихо, стоя в дверях, — мне нужно с вами поговорить.
Они сели на кухне. Ковалёв долго молчал, потом вздохнул:
— Борис Петрович знал про своё сердце. Полгода знал.
Лидия замерла.
— Что?
— Ишемическая болезнь. Запущенная. Я предлагал операцию, режим, лечение. Он отказался. Сказал: «Не хочу, чтобы она знала. Проживу, сколько проживу».
Лидия сидела, вцепившись в край стола, и не могла вымолвить ни слова.
— Почему… почему он мне не сказал?
Ковалёв пожал плечами:
— Наверное, любил слишком сильно.
После этого Лидия закрылась в квартире.
Она перестала готовить. Зачем? Для кого? Ела хлеб с маслом, иногда разогревала суп, который притащила соседка. Забывала расчесаться. Забывала умыться. Просто сидела у окна и смотрела, как весна заливает город зелёным светом — почки набухают, воробьи орут, люди снимают куртки.
Жизнь продолжалась.
Только не её.
Борис знал. И молчал. Не жаловался, не просил помощи, не показывал страха. Просто жил рядом с ней — как всегда: тихо, спокойно, с этой своей застенчивой улыбкой. И она ничего не заметила.
«Как я могла не заметить? Тридцать лет прожили, а так провел меня» — думала Лидия ночами, глядя в потолок. «Как?»
Прошёл месяц после похорон...
Звонок в дверь раздался в субботу утром, ровно в половине десятого.
Лидия лежала на диване, укрывшись пледом. Вставать не хотелось. Вообще ничего не хотелось.
Звонок повторился — настойчиво.
Она поднялась, накинула халат, открыла дверь. На пороге — курьер в синей куртке, с планшетом.
— Климова Лидия Сергеевна?
— Да.
— Вам доставка. Распишитесь.
Лидия машинально расписалась. Курьер кивнул напарнику — тот втащил в прихожую большую картонную коробку. С дырками.
— Подождите, что это? — растерянно спросила Лидия.
— Не знаю, мы просто привезли. Хорошего дня.
Они ушли.
Лидия осталась одна с коробкой.
Коробка шевелилась. Изнутри доносилось тихое поскуливание.
— Господи, — прошептала она. — Что это?
Она присела на корточки, осторожно открыла створки.
Из коробки на неё смотрела собака.
Небольшая. Рыжая, с золотистым отливом. Уши длинные, мягкие. Глаза огромные, цвета мёда. Дворняжка — помесь спаниеля с кем-то ещё. Шерсть слегка свалялась, на боку — старая, уже заживающая царапина.
Собака дрожала.
Лидия замерла.
— Кто ты?
Заметила конверт — белый, приклеенный скотчем к стенке коробки. Оторвала его, открыла.
Почерк Бориса.
«Лидочка,
Если ты читаешь это — значит, меня уже нет. Прости.
Я знал про сердце. Полгода знал. Не сказал — не хотел, чтобы ты мучилась. Ты бы бросила всё, начала таскать меня по врачам, тратить деньги, нервы. А я просто хотел прожить это время спокойно. С тобой. Как обычно.
Это Рита. Ей три года. Я нашёл её в приюте четыре месяца назад, когда понял, что времени скорее всего мало. Договорился, чтобы тебе её привезли через месяц после похорон. Чтобы ты успела немного прийти в себя.
Лид, я знаю, что ты не любишь животных. Но прошу — не отдавай её. Она добрая. Не кусается. Умеет сидеть и давать лапу. Любит гулять по вечерам.
Не оставайся одна. Пожалуйста. Дай ей шанс. И себе.
Люблю. Всегда любил. Твой Б.»
Лидия перечитала письмо три раза.
Потом посмотрела на собаку.
Собака смотрела на неё — робко, с надеждой.
— Нет, — сказала Лидия вслух. — Нет.
Она встала, подвинула коробку и вышла на кухню. Достала телефон...
Первым делом Лидия позвонила в приют.
— Алло, здравствуйте. Мне привезли собаку. Я не ... не заказывала. Можно вернуть?
Женский голос на том конце ответил устало:
— А договор был?
— Да, видимо, мой муж…
— Тогда нет. У нас карантин, мест нет. Если хотите отдать — ищите сами.
Гудки.
Лидия позвонила ещё в два приюта. Везде одно и то же: «переполнены», «карантин», «ищите сами».
Она написала объявление в интернете: «Отдам собаку в добрые руки. Девочка, 3 года, здоровая». Разместила на всех досках объявлений.
Никто не откликнулся.
Три дня Рита сидела в углу прихожей.
Лидия поставила ей миску с водой, насыпала какой-то каши с мясом (что нашлось). Собака ела молча, не поднимая глаз. Выводила трижды в день.
Но как только возвращались домой - Лида её игнорировала. Проходила мимо, не глядя. Старалась делать вид, что собаки нет.
На четвёртый день Рита начала скулить.
Тихо. Жалобно. Как будто извинялась за то, что существует.
— Прекрати, — сказала Лидия, стоя на кухне.
Скулёж продолжался.
— Прекрати! — крикнула она.
Скулёж смолк.
Лидия вышла в прихожую. Рита лежала, свернувшись клубком, и смотрела на неё огромными глазами. В этих глазах было что-то… знакомое.
Одиночество.
Страх.
Непонимание — за что?
Лидия отвернулась и вернулась на кухню.
На пятый день она решила сдать собаку в ветклинику — пусть они пристраивают.
Надела пальто, взяла поводок, подозвала Риту:
— Пойдём.
Рита встала, поплелась за ней.
Они вышли на улицу. И вдруг.... Лидия поняла, что оказалась на улице не для того, чтобы сходить в магазин, а просто так.
Весна была в разгаре. Солнце светило ярко, почти по-летнему. Воздух пах сиренью и свежей травой. Люди шли мимо — улыбались, разговаривали, смеялись.
Лидия шла молча, глядя под ноги.
Рита шла рядом, не натягивая поводок. Просто шла — покорно, тихо.
Они дошли до ветклиники. Лидия остановилась у дверей.
Посмотрела на собаку.
Рита сидела, глядя на неё снизу вверх. В глазах — ни мольбы, ни надежды. Просто пустота.
«Как у меня», — вдруг подумала Лидия.
Она стояла и смотрела на эту рыжую, облезлую, никому не нужную собаку — и вдруг увидела себя.
Одинокую. Потерянную. Брошенную жизнью.
Никому не нужную...
Лидия развернулась и пошла обратно.
Рита побежала за ней.
Дома Лидия налила собаке воды, открыла банку тушёнки (которую купила когда-то для Бориса), высыпала в миску.
Рита ела жадно, благодарно.
Лидия села на пол рядом и вдруг заплакала.
Тихо. Без всхлипов. Просто слёзы текли и текли.
Рита подошла, ткнулась мордой ей в колено.
Лидия обняла её — и впервые за месяц почувствовала что-то живое. Тёплое. Настоящее...
Прошло две недели.
Лидия выгуливала Риту утром и вечером. Сначала — коротко, по десять минут. Потом — дольше. Стала замечать, как город просыпается, как пахнет утро, как светит солнце.
Рита не требовала внимания. Не лаяла, не прыгала. Просто шла рядом — молчаливая, преданная.
Однажды вечером, когда они гуляли в парке, к Лидии подошла женщина с овчаркой:
— Какая красавица у вас! Как зовут?
— Рита, — ответила Лидия.
— А давно у вас?
— Месяц.
Женщина улыбнулась:
— Видно, что любите. Она на вас смотрит, как на Бога.
Лидия посмотрела на Риту. Та сидела рядом, положив голову ей на колено.
«Любит», — подумала Лидия. И вдруг поняла: и она любит. Эту дурацкую, облезлую, никому не нужную собаку.
Прошло три месяца.
Лидия снова начала готовить. Не только для Риты — для себя. Борщи, котлеты, пироги. Снова включила телевизор. Снова начала читать.
Жизнь вернулась — не такая, как раньше, но новая. Другая.
Однажды вечером Лидия сидела на диване, перебирая старые фотографии. Рита лежала у её ног, положив морду на лапы.
На одной фотографии — Борис. Молодой, в свитере, с улыбкой.
— Боря, — тихо сказала Лидия, — ты знал, да? Ты знал, что мне нужна не собака. Мне нужен был кто-то, кто тоже одинок. Кто тоже потерян. Чтобы я поняла: я не одна.
Рита подняла голову, как будто слушала.
Лидия погладила её по спине.
— Спасибо тебе, дурочка. Спасибо, что не ушла.
Летом Лидия поехала на дачу. Первый раз после смерти Бориса.
Рита носилась по участку, сшибая хвостом всё подряд. Лидия смеялась — впервые за полгода.
Она посадила астры. Как Борис. И ещё — незабудки.
Вечером сидела на крыльце с чаем. Рита лежала рядом, положив голову ей на колени.
Солнце садилось медленно, окрашивая небо в розовый и золотой.
Лидия гладила собаку и думала: жизнь забирает самое дорогое. Но иногда, очень тихо, подбрасывает что-то новое. Не замену.
На столе осталась чашка с остывшим чаем и ощущение, что в этом доме впервые за долгие месяцы открыли не форточку — а дверь. В новую жизнь.
Где есть место и памяти, и боли, и — пусть небольшому, но настоящему — счастью.
И рядом — тёплая, преданная собака, которая пришла случайно, а осталась навсегда...