Детский дом делился на три возрастные группы. Я попала во вторую — сюда собирали учеников 5–7 классов. Славка, мой брат, оказался в третьей — среди восьмиклассников, будущих выпускников. Мы теперь виделись только за общим столом да на прогулках, и от этой разрозненности внутри всё сжималось: будто нас намеренно растягивали в разные стороны, проверяя, насколько крепко мы связаны.
Сам детский дом состоял из трёх деревянных домов, административного домика, хоздвора и огорода . Когда вспоминаю сейчас убранство наших комнат, понимаю: всё было предельно скромно. Но тогда, сразу после сырых стен нашего КПЗ, это казалось настоящим раем. Чистые простыни с жёсткой, недавно выглаженной складкой. Живое тепло от печи, которое пробиралось под одежду, согревало спину, пальцы, даже мысли.
Комнаты девочек и мальчиков разделял коридор. В самом коридоре стояла печь, рядом — умывальник с медным ковшом и раздевалка с крючками, на которых аккуратно висели наши вещи. В углу притулился небольшой шкаф с книгами: потрёпанные томики Пушкина, Толстой, какие‑то сборники рассказов. Страницы пахли старой бумагой и чуть‑чуть плесенью — запах, который я потом долго искала в библиотеках, но так и не нашла.
Утро начиналось одинаково: с водных процедур и обтирания снегом. Ровно в семь воспитатель, тётя Люба, входила в коридор с большим эмалированным тазом, полным рыхлого, искрящегося на свету снега. Мы, уже стоявшие в коридоре в одном белье, невольно ёжились от сквозняка, пробиравшегося сквозь старые рамы.
— Ну‑ка, не жаться! — командовала тётя Люба, улыбаясь одними глазами. Её голос звучал бодро, почти весело. — Холод — он силу даёт!
Девочки смеялись, хватали пригоршни снега, растирали плечи, щёки, шеи. Их кожа тут же становилась розовой, а глаза блестели, будто после весёлой игры. Они потом весь день ходили бодрыми, разговорчивыми, с этим особенным румянцем, который не сходит до вечера.
Я же каждый раз замирала, едва снег касался кожи. Холод пробирался под рёбра, стягивал дыхание, заставлял зубы стучать. У меня всегда был низкий гемоглобин — даже летом я мерзла, а зимой старалась погреться у жара печи. Моё тело будто не умело накапливать тепло, только отдавало его.
— Валя, ну ты чего? — подбадривала меня Лидка, соседка по кровати. Она уже вовсю растирала руки, и от её кожи поднимался лёгкий пар. — Давай вместе, раз‑два!
Она хватала мою руку, втискивала в неё снег, и я, морщась, начинала растирать предплечья. Кожа горела, потом немела, а внутри всё равно оставалось это ледяное ядро, которое не растопить ни печью, ни смехом, ни добрым словом. Капли талой воды стекали по рёбрам, собирались в ложбинке у поясницы, отчего я ещё сильнее сжималась, стараясь унять дрожь.
Постепенно все приходили в движение: кто‑то громко фыркал, кто‑то визжал от особенно холодного прикосновения, кто‑то сосредоточенно растирал ступни. В воздухе смешивались смех, запахи снега, влажной кожи и едва уловимый аромат печного тепла из соседней комнаты.
После обтирания мы быстро надевали одежду, и тётя Люба следила, чтобы каждый хорошенько растёрся полотенцем.
— Чтоб ни одной мокрой нитки! — строго говорила она, но в глазах её всё так же светилась доброта.
Мы стояли у печи, прижимались к тёплому кирпичу, чтобы согреться, и постепенно холод отступал, оставляя после себя лишь лёгкую свежесть и ощущение, что день начался по‑настоящему.
Детский дом был санаторного типа — здесь жили ребята с серьёзными физическими отклонениями. Кто‑то ходил с костылями, кто‑то носил ортопедическую обувь, у кого‑то дрожали руки. Но здесь это не становилось клеймом. Здесь просто учились жить — каждый в своём ритме, со своими «но», со своими маленькими победами. И постепенно я начала понимать: это место не про недостатки. Оно про то, как, несмотря на них, оставаться собой.
Продолжение следует...
Не забудь подписаться, чтоб не пропустить продолжение.