О, мой искушенный ценитель балаганной эстетики! Ты хочешь увидеть, как грубая деревянная комедия обретает изящество шелковой подвязки? Что ж, наш неубиваемый русский задира Петрушка сменил колпак с бубенчиками на кокетливую пилотку, а его знаменитый «дубиночный метод» стал гораздо более… гибким и вкрадчивым.
Позволь представить тебе Петрушку женского пола. Она, правда, предпочитает называть себя «Мадемуазель Петрунелла», хотя по паспорту она числится Петрой Ивановной Уксусовой. Это балаганщица, чьи рыжие локоны горят ярче костров цензуры, а ее смех способен пробить брешь в самом суровом целомудрии.
Петрунелла – воплощение дерзости и изобретательности. Эта женщина не просто шутит, она заставляет видеть мир под другим углом. Она доказывает: если у тебя есть алое платье и сверхнаглость, ты можешь вертеть миром на кончике своего пальца!
*
Мадемуазель Петрунелла поправила алый корсет, который впивался в ребра с беспощадностью инквизитора, и критически осмотрела себя в зеркало. Огромный кружевной воротник-фреза стоял так плотно, что каждое движение головой превращалось в упражнение по усмирению плоти.
– Ох, матушка, – прошептала она, поправляя колпак с задорно звенящими бубенцами. – Сегодня в балагане будет жарко.
Ее выход всегда сопровождался грохотом и визгом публики. Петрушка вылетела на ширму с грацией раненой пантеры. В руках она сжимала дубинку – тяжелую, гладкую, отполированную до блеска сотнями представлений.
– Ну что, касатики? – пропела она грудным голосом, от которого у Городового в первом ряду вспотели ладони. – Кто хочет отведать моего... угощения?
По сюжету ей полагалось бить всех подряд, но сегодня Петрушка была в настроении «особого толка». Когда на сцене появился Доктор со своим стетоскопом, она не просто огрела его палкой. Она прижала его к нарисованному плетню, так что бубенцы на ее шапке требовательно звякнули прямо у него над ухом.
– Доктор, у меня пульс частит, – прошептала она, и дубинка скользнула по его плечу, заставляя бедолагу забыть все латинские термины. – Проверьте, не слишком ли высоко поднялся мой... творческий потенциал?
Зрители хохотали, чувствуя, что привычный фарс превращается в нечто, требующее рейтинга «18+». Когда же пришло время финальной схватки с Чертенком, Петрушка превзошла себя. Она оседлала несчастного рогатого, притиснув его к краю ширмы так, что публика увидела гораздо больше ажурных подвязок, чем предполагал регламент народного театра.
– Изыди, окаянный, – томно выдохнула она, игриво щелкнув Чертенка по носу кончиком своего загнутого колпака. – Или останься... если смелости хватит на второй акт.
За кулисами, тяжело дыша, она стащила тесный колпак. Волосы рассыпались по плечам. В дверную щель просунулся Кукольник, протирая очки.
– Петрушенька, – робко начал он, – в сценарии не было столько... трения.
Она взглянула на него через плечо, медленно поглаживая свою верную дубинку.
– Тексты стареют, мастер. А душа требует импровизации. Иди-ка сюда, проверим, насколько хорошо ты держишь нити...
Бубенцы на брошенном колпаке согласно звякнули в последний раз. Шоу только начиналось.
*
Кукольник замер в дверях, не зная, то ли бежать за святой водой, то ли запереть дверь на засов. Мадемуазель Петрунелла тем временем медленно освобождалась от фрезы, обнажая шею, по которой еще скатывалась капля пота после жаркого финала.
– Знаешь, Степан, – она прищурилась, и в ее глазах вспыхнул опасный огонек, – сцена – это ведь та же кровать. Только зрителей больше, а простыни из папье-маше.
Она сделала шаг к нему, и каждый бубенец на ее поясе отозвался коротким, призывным вздохом. Степан сглотнул. Он привык управлять деревянными марионетками, но эта «куколка» явно имела свои планы на его пальцы.
– У нас... у нас антракт всего пятнадцать минут, – пролепетал он, чувствуя, как воротник рубашки стал ему тесен. – Нам еще Цыгана выводить.
– Цыган подождет в своей кибитке, – отрезала Петрушка, подходя вплотную. Она положила ладонь ему на грудь. – Ты чувствуешь, как мой механизм нуждается в смазке? Я сегодня работала так рьяно, что шарниры так и просят... внимания.
Она взяла его руку и медленно положила ее на свою талию, туда, где алый шелк корсета встречался с кружевом. Степан почувствовал, что его профессиональные навыки ведения кукол сейчас подвергаются суровому испытанию.
– Петрушенька, – хрипло произнес он, – ты же знаешь, я только по ниточкам...
– О, Степушка, – она прильнула к нему, и он почувствовал тепло ее разгоряченного тела. – Забудь про ниточки. Сегодня я хочу поработать на ручном управлении. Помнишь, как ты учил меня «выходить из образа»?
Она потянулась к его уху, едва касаясь мочки губами, и прошептала:
– Сейчас я покажу тебе, на что способна женщина, у которой вместо носа – крючок, а вместо сердца – раскаленный уголь. И поверь, дубинка была лишь прелюдией.
В этот момент за занавесом нетерпеливо заулюлюкала публика, требуя продолжения. Мадемуазель Петрунелла отстранилась, поправила сбившийся лиф и лукаво подмигнула совершенно ошалевшему Кукольнику.
– Иди, Степа. Объявляй второй акт. А когда я закончу с медведем, жду тебя за ширмой. И захвати ту длинную леску... У меня появилась пара идей для очень сложного трюка.
Она подхватила свою дубинку, крутанула ее в пальцах с лихостью заправского гусара и, звонко хохоча, вылетела обратно на сцену. А Кукольник остался стоять, глядя на свои дрожащие руки и понимая, что сегодня вечером его ждет не просто репетиция, а полное переписывание классики.
*
Второй акт пролетел как в лихорадке. Публика ревела, а Медведь – здоровенный детина в мохнатой шкуре – под натиском Петрушки пятился так искренне, будто за ним гнался не балаганный персонаж, а сама Судьба в кружевных панталонах.
Когда занавес наконец упал, отсекая гул толпы, в тесной каморке за ширмой воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Петрушка стояла спиной к двери, медленно развязывая тесемки на рукавах.
– Степа, ты пришел, – не оборачиваясь, промурлыкала она. – Я слышала, как у тебя за кулисами упал реквизит. Неужели я была так… убедительна в сцене с укрощением?
Кукольник вошел, прикрыв дверь на щеколду. В руках он сжимал ту самую леску, о которой она просила, но смотрел не на снасти, а на то, как алый корсет наконец сдался, являя миру линию ее спины, по которой пробегала дрожь.
– Ты сегодня… неуправляема, – выдохнул он, подходя ближе.
– Ошибаешься, – она резко обернулась, и в ее руках таинственным образом оказалась та самая леска. Одним ловким движением она набросила петлю на его запястья. – Я просто сменила ведущего. В этом театре, Степушка, сегодня только одна прима.
Она потянула его на себя, заставляя споткнуться и осесть на сундук с костюмами. Петрушка устроилась у него на коленях, обдав ароматом пудры, грима и чего-то опасно-женственного. Бубенцы на ее бедрах издали тихий, приглушенный звон, словно соучастники преступления.
– Ты все время дергал за ниточки, – она коснулась его губ кончиком своей дубинки, которая теперь казалась не оружием, а скипетром. – А теперь попробуй каково это, когда ниточка… тянет тебя сама.
Уксусова наклонилась к его лицу, так что кончик ее задорного колпака щекотал его шею. Степан чувствовал, как под тонкой тканью ее наряда перекатывается живое, пульсирующее тепло.
– Знаешь, в чем секрет хорошего финала? – прошептала она, и ее пальцы начали медленно расстегивать пуговицы на его жилете. – Зритель должен уйти с чувством, что он видел чудо. Но самое интересное всегда происходит, когда гаснут свечи.
Она задула единственную лампу на столе. В наступившей темноте был слышен только шорох падающего шелка и звонкий, заливистый смех – тот самый смех Петрушки, который теперь обещал не побои дубинкой, а нечто гораздо более сокрушительное.
На следующее утро Кукольник проснулся поздно. Театр был пуст, а на его подушке лежал красный бубенец. Говорят, с того дня представления стали короче, зато билеты раскупали за месяц вперед. Все хотели увидеть женщину, которая превратила народную комедию в самое сладкое искушение ярмарки.
Бонус: картинки с девушками
Приглашаем подписаться на канал! Всегда интересные рассказы на Дзене!