Нина Петровна ненавидела слово «сиделка» так же, как ненавидела слово «папа».
Сиделка — это значит признать, что сама она уже не вытягивает.
Папа — это значит признать, что он всё ещё живёт у неё в квартире, дышит, требует, ворчит, командует и даже сейчас умудряется портить ей жизнь, лежа на боку и стуча костлявыми пальцами по бортику кровати.
Она помнила, как бросила ему в пылу несколько лет назад:
Ты мне всю жизнь испортил, бросил в детстве, а доживать приперся ко мне?
Но отец есть отец...
В квартире пахло лекарствами, варёной курицей и старостью. Такой запах не выветривается. Он впитывается в шторы, в покрывала, в волосы, и Нина ловила себя на том, что даже на работе, среди школьных коридоров, будто несёт на плечах этот запах — как невидимый мешок.
Отец лежал в маленькой комнате, которую когда-то называли «кабинетом». Там стоял книжный шкаф, письменный стол и диван, на котором Нина в институтские годы ночами готовилась к экзаменам. Теперь на месте дивана стояла кровать с матрасом от пролежней. На месте Нининых конспектов — подгузники и салфетки. На месте будущего — рутина.
— Нина! — крякнул отец. — Ты где там?
— Я здесь, — ответила она, хотя стояла уже в дверях.
— Воды! И… одеяло поправь. И окно - чуть махнул он рукой в сторону. - Дует.
Окно было закрыто. Одеяло лежало ровно. Но отец всегда находил, к чему придраться — будто этим доказательством и держался за жизнь.
Нина поправила одеяло.
Отец уставился на неё мутными глазами и вдруг, как часто бывало, выдал, как из ржавого автомата:
— Тебе бы мужа… а то совсем озверела.
Нина замерла.
— Мне б отца нормального в детстве, — сказала она тихо. — И всё было бы отлично.
Отец хмыкнул, будто не понял, о чём речь. Или понял — но не признал.
Она вышла на кухню, посмотрела на телефон: шесть пропущенных от кадровички — завтра комиссия, отчёты, бумажная война. А дома война тише, но не менее изматывающая: война с человеком, которого нельзя выгнать, нельзя наказать и нельзя вычеркнуть.
Вот тогда Нина и решилась: сиделка...
Аню ей посоветовала соседка Зоя Ивановна — та самая, что любила говорить «мир не без добрых людей» и одновременно прятала в шкафу лишние пакеты сахара «на всякий случай».
— Девочка хорошая, — сказала Зоя. — Спокойная. Не наглая. Работящая.
— Сейчас все хорошие, пока деньги не увидят, — отрезала Нина.
— Так ты и не показывай лишнего.
— У меня лишнего нет.
— Значит, покажи характер.
Нина характер показывала всю жизнь. Только кому от этого стало лучше — вопрос.
Аня пришла в сером пуховике, с небольшим рюкзаком и пакетиком с апельсинами. Апельсины — зимой, в Петербурге — выглядели почти как чужая забота, неуместная, но тёплая.
— Здравствуйте, — сказала Аня. — Я… Аня.
Голос у неё был тихий, но не слабый.
Глаза — ясные, без суеты.
Нина окинула её взглядом, как привыкла смотреть на учителей-новичков: кто ты, выдержишь ли, не разревёшься ли через неделю.
— Опыт есть? — спросила Нина.
— Есть, — коротко ответила Аня. — С лежачими. После инсульта тоже.
— А документы?
Аня достала папку. Всё аккуратно. Справки. Паспорт. Медкнижка.
Нина ждала, что сейчас начнётся: «а можно аванс», «а можно жить у вас», «а можно вы мне ещё и…»
Но Аня только спросила:
— Где руки помыть?
Эта фраза почему-то задела Нину сильнее, чем любые бумаги. Потому что это было… нормально. Не «я пришла в вашу жизнь», а «я пришла работать».
Отец встретил Аню настороженно.
Он всегда всех встречал настороженно — даже Нину, хотя она была его дочерью.
— Ты кто? — буркнул он.
— Аня, — сказала она, улыбнувшись чуть-чуть, как улыбаются детям, которые капризничают от бессилия. — Я вам помогать буду.
— Мне никто не нужен. Нинка сама.
— Нина Петровна на работе, — спокойно ответила Аня. — А вы какую воду будете? Тёплую или прохладную?
Отец растерялся.
Нина это заметила. И внутри у неё на секунду шевельнулось что-то странное — не радость, нет. Скорее раздражение: почему чужой человек за тридцать секунд делает то, чего она не могла сделать годами?
— У вас на кухне чай где? — спросила Аня.
— В шкафу.
— Я сейчас вам всем сделаю. И себе тоже, можно?
Нина пожала плечами:
— Делайте.
Аня заварила чай так, будто это было важное действие: сполоснула чайник, поставила воду, вытерла стол. Не спрашивала, не лезла с разговорами. Просто делала.
И в первый вечер отец не устроил скандала.
Нина легла спать — впервые за долгое время не от усталости, а просто потому что пришло время спать.
Прошла неделя. Потом вторая.
И Нина поймала себя на мысли, что ждёт вечеров не так, как раньше. Раньше она возвращалась домой, как в окоп: сейчас будет «вода», «подай», «не так положила», «не так сказала», «всё не так».
А теперь… дома было тише.
Отец, конечно, ворчал. Но Аня умела обходить его ворчание, как обходят лужу: не спором, не уговорами, а движением.
— Ань, — кричал он из комнаты, — почему у меня тут подушка комом?
— Сейчас поправим, — отвечала она, и правда поправляла.
— А чего ты всегда «сейчас»?
— Потому что я не волшебница, Пётр Степанович. Я человек. Я же дойти должна.
Он фыркал, но замолкал.
Нина слушала из коридора и чувствовала, как внутри поднимается злость — не на Аню, нет. На себя. На то, что отец с ней так никогда не разговаривал. С ней он разговаривал либо приказами, либо обидами. А с Аней — ворчал по привычке, но без этой злобы.
Как-то вечером Нина увидела, что на тумбочке у отца стоит блюдце с двумя печеньями.
Она точно знала: отец печенье не ел. Он говорил, что «это пустое».
— Это что? — спросила Нина.
— Печенье, — спокойно сказала Аня. — Он сегодня попросил.
— Он попросил?
— Да. Сказал: «а дай чего-нибудь… сладкого».
Нина усмехнулась:
— Сладкого ему… всю жизнь сладкого хотел.
Аня молча посмотрела на Нину так, будто хотела что-то сказать, но передумала.
И именно это Нину начало раздражать больше всего: Аня не спорила. Не учила жизни. Не давила на жалость. Не говорила: «это же ваш отец».
Она просто делала своё дело.
Только одна вещь стала странной...
Иногда Нина видела, что Аня задерживается у книжного шкафа.
Не читает — нет. Просто стоит и смотрит на полки, будто ищет что-то глазами.
Один раз Нина вошла в комнату неожиданно и увидела, что Аня держит в руках старую фотографию.
Чёрно-белую. Потёртую.
Аня вздрогнула и быстро положила фото обратно.
— Это что? — спросила Нина.
— Простите, — сказала Аня. — Я… я просто вытирала пыль и…
— Там пыли нет.
— Я… случайно увидела.
Нина подошла к шкафу.
Выдвинула верхний ящик стола, который давно не открывала.
И увидела: пачка фотографий...
Она не помнила их. Не помнила вообще, чтобы у отца были фотографии кроме одной — где он молодой, в форме, на фоне какого-то клуба.
Нина взяла верхнюю.
На ней была женщина. Молодая. С косой. С серьёзными глазами.
И чем дольше Нина смотрела, тем сильнее ей становилось неприятно: черты лица… очень похожи на Аню. Не один в один, нет — но как будто родня.
— Откуда это? — спросила Нина, уже обращаясь не к Ане, а к отцу.
Отец молчал.
Смотрел в потолок.
— Пётр Степанович? — тихо сказала Аня. — Может, вам лучше полежать спокойно…
Отец вдруг повернул голову — медленно, тяжело, как будто это движение весило килограмм десять.
Посмотрел на фотографию в руках Нины и отвернулся.
— Убери, — буркнул он. — Старьё.
— Чьё это? — Нина подняла голос. — Это кто?
— Никто.
Слово «никто» Нина знала.
Отец так говорил о её матери после развода: «никто», «сама ушла», «не выдержала», «слабая».
Отец так говорил о соседях, о коллегах, о друзьях — «никто».
И всегда в этом слове было одно: он выше.
Нина положила фото на место.
Но внутри уже что-то щёлкнуло, как замок, который больше не откроешь прежним ключом.
Той ночью Нина долго не могла уснуть.
В квартире было тихо — только тиканье часов и далёкий шум машин.
Она лежала и думала: «Что за фотографии? Почему я их не видела? Почему Аня так смотрела?»
Под утро она встала, прошла на кухню, налила себе воды.
И вдруг поймала себя на мысли, от которой стало стыдно и мерзко: «А если она пришла за квартирой?»
Нина сама бы себе за такие мысли поставила двойку по человечности.
Но жизнь научила: если кто-то слишком тихий и слишком хороший — значит, у него есть цель.
Она видела таких родителей: в школе улыбка, дома — донос.
Видела таких коллег: «я просто спросить», а потом — жалоба наверх.
И тут — сиделка из деревни, очень правильная, и вдруг — похожие фотографии.
На работе Нина была жёсткой не потому что любила власть, а потому что иначе её бы раздавили.
И вот теперь она решила: надо проверить.
В пятницу, возвращаясь домой, Нина зашла в магазин электроники и купила маленькую камеру — «для безопасности».
Сама себе объяснила: «вдруг отец упадёт, вдруг Аня не так… вдруг…»
Но она просто хотела знать правду: кто такая Аня.
Дома Аня спокойно встретила:
— Нина Петровна, я суп сварила. Овощной. Вы будете?
— Потом, — сухо сказала Нина.
Пока Аня была в ванной — стирала полотенца — Нина прошла в комнату отца, быстро поставила камеру на верхнюю полку шкафа и закрыла её коробкой от бинтов так, чтобы объектив чуть выглядывал.
Потом она сидела на кухне и слушала, как Аня разговаривает с отцом.
— Пётр Степанович, давайте руку… так… не бойтесь.
— Я не боюсь.
— Я знаю. Просто говорю.
— Ты слишком много говоришь.
— А вы слишком много молчите, — тихо сказала Аня.
Нина вздрогнула.
Отец обычно за такие слова взрывался.
Но он… ничего не сказал.
Только тяжело вздохнул.
Вечером, когда Аня вышла в уборную, Нина достала телефон, открыла приложение камеры и стала смотреть запись.
Сначала — обычное: кормление, лекарства, смена белья, проветривание.
Потом Аня подошла к столу, выдвинула ящик — тот самый, с фотографиями.
Достала пачку.
Долго перебирала, как перебирают письма, которые нельзя читать, но невозможно не трогать.
Пётр Степанович наблюдал за ней.
И вдруг выговорил:
— Это ты?
Аня вздрогнула.
— Нет, — сказала она. — Это не я.
— Похожа.
— Я знаю.
— Зачем пришла?
Аня долго молчала. Потом аккуратно положила фотографии на место, подошла к кровати и сказала так тихо, что Нина на записи еле разобрала:
— Чтобы посмотреть вам в глаза. И… чтобы понять, смогу ли я не ненавидеть.
Нина отложила телефон.
Сердце билось так, будто она бежала по лестнице.
«Не ненавидеть» — это слово как будто было про неё.
Но Аня сказала это отцу.
Нина не спала всю ночь.
Утром она приняла решение: узнать, кто такая Аня. По-настоящему.
В субботу Нина сказала ровным голосом:
— Аня, я завтра поеду по делам. Вас отпущу на полдня.
— Хорошо, — спокойно ответила Аня. — Я всё подготовлю, чтобы вам было проще.
— Да не надо… — Нина запнулась, потому что «проще» — это было уже новое чувство. Она к нему не привыкла.
В воскресенье Нина встала рано и поехала не «по делам», а туда, где, как ей показалось, можно было вытащить правду.
Она взяла копию Аниного паспорта, переписала адрес регистрации: маленькая деревня в Псковской области.
И поехала...