– Ну всё, Паш. Давай этот цирк заканчивать. Хватит сопли жевать.
Марина решительно стряхнула невидимую пылинку с рукава строгого черного платья. Девять дней прошло. Маму похоронили, поминки отсидели, слезы выплакали. Пора возвращаться к жизни. И к делам.
– Какой цирк, Марин? – Павел растерянно оглядел до боли знакомую двушку. Вот мамино кресло, просиженное до глянцевых подлокотников. Вот фикус, который он сам ей дарил лет десять назад – вымахал до потолка. Запах валокордина и сушеных яблок, кажется, въелся в стены навсегда. – Нормально же сидим, вспоминаем…
– Сидим-вспоминаем мы уже неделю. Пора решать, что с квартирой делать. Я покупателя нашла. Хорошего. За наличку готовы брать.
Павел поперхнулся чаем.
– Как нашла? Когда успела? Мы же даже не…
– А чего ждать? – отрезала Марина. – Ты в своей Москве, у тебя жизнь. У меня своя. Квартира стоит пустая, коммуналку платить надо. А деньги нам обоим не помешают. Тебе – на твою ипотеку, мне – Дениску в первый класс собирать.
– Марин, погоди. Может, не будем торопиться? Это же… память.
– Память в сердце, Паш, а не в квадратных метрах. Или ты хочешь ее сдавать? Видела я этих квартирантов. Угробят все за полгода, а потом еще ищи-свищи их. Нет уж. Продаем, деньги пополам – и каждый живет спокойно. Самый честный вариант.
Он молчал, крутя в руках остывшую чашку. Сестра всегда была такой – резкой, деловой. Бухгалтер до мозга костей. Все по полочкам, все подсчитано. Эмоции – это лишняя статья расходов.
– А с Лидией Петровной что? – наконец спросил он.
Марина поморщилась, словно от зубной боли.
– А что с ней? Рассчитаемся и до свидания. И так засиделась. Что она тут делает до сих пор? Мамы нет, работа кончилась.
– Ну как-то неудобно… Она же маме не чужой человек была. Почти два года рядом.
– За зарплату, Паша, за зарплату! – Марина повысила голос. – Я ей платила, между прочим, из своего кармана. И немало. Не святым духом она питалась. Так что всё, пусть собирает вещички. Скажу ей сегодня же.
В коридоре скрипнула половица. В комнату, бесшумно ступая в стоптанных тапочках, вошла сиделка. Лидия Петровна. Невысокая, худенькая женщина лет шестидесяти с такими уставшими глазами, что казалось, она не спала всю свою жизнь.
– Чайник вскипел. Еще будете? – тихо спросила она, собирая со стола пустые чашки.
– Не будем, – холодно бросила Марина. – Лидия Петровна, вы меня слышали? Я надеюсь, вы в ближайшие пару дней съедете. Нам нужно квартиру к продаже готовить.
Сиделка поставила чашки на поднос. Ее руки даже не дрогнули.
– Не съеду я, Марина.
– Что значит «не съеду»? – брови Марины поползли на лоб. – Вы что, решили тут пожить за наш счет? У вас своя квартира есть, насколько я помню.
– Была, – так же тихо ответила Лидия Петровна. – Продала год назад.
Павел изумленно посмотрел на нее.
– Как продали? Зачем?
Лидия Петровна вздохнула, поставила поднос на журнальный столик.
– Сыну на операцию деньги нужны были. Срочно. Вера Павловна знала.
– Очень трогательная история, – съязвила Марина. – Но к нам она какое отношение имеет? Это ваши семейные проблемы. Мы вам сочувствуем, но квартиру просим освободить.
– Не могу я ее освободить, – повторила сиделка. – Потому что это теперь моя квартира.
В комнате повисла оглушительная тишина. Павел смотрел то на сестру, то на Лидию Петровну, не в силах поверить своим ушам. Марина первой пришла в себя. Ее лицо побагровело.
– Что?! Что вы сказали? Повторите!
– Это моя квартира, – спокойно, но уже тверже произнесла Лидия Петровна. Она подошла к старому серванту, достала из ящика синюю папку и положила ее на стол. – Вот. Дарственная. От Веры Павловны. Заверена нотариусом полгода назад.
Марина схватила папку, выдернула из нее лист. Ее глаза лихорадочно забегали по строчкам.
– Это… это подделка! Бред! Мама не могла… она бы никогда!
– Могла. И сделала, – голос сиделки окреп. – Можете проверить. Нотариус – Петренко Игорь Сергеевич, контора на Лесной. Все официально.
Павел взял у сестры дрожащий документ. «Дарственная… Я, Федорова Вера Павловна… находясь в здравом уме и твердой памяти… дарю принадлежащую мне на праве собственности квартиру… гражданке Морозовой Лидии Петровне…» Подписи. Печать. Все выглядело настоящим.
– Воровка! – завизжала Марина, срываясь на фальцет. – Аферистка! Ты втерлась в доверие к больной старухе! Одурманила ее своими таблетками! Я тебя засужу! Ты у меня в тюрьме сгниешь!
– Не кричи, Марина, – сказала Лидия Петровна. В ее голосе не было ни страха, ни злорадства. Только бесконечная усталость. – Вера Павловна все прекрасно понимала. Голова у нее до последнего дня была светлая. Посветлее твоей, может быть.
Марина развернулась к брату.
– Паша, ты слышишь, что она несет? Скажи ей! Скажи этой твари, чтобы она убиралась вон из НАШЕЙ квартиры!
Павел молчал. Он все еще смотрел на дарственную. На подпись матери – знакомый, чуть корявый почерк.
– Лидия Петровна… – он поднял на сиделку ошарашенный взгляд. – Зачем? Почему она это сделала?
– А ты сам подумай, Павел, – ответила та. – Когда ты последний раз с матерью говорил? Не по делу, а просто так. «Мам, как ты?».
Павел нахмурился.
– Ну… не знаю. Месяц назад. Может, два. Я звонил, поздравлял ее с днем рождения.
– Поздравлял. Две минуты. А до этого – на Новый год. Тоже две минуты. Вся твоя забота. Ты даже не знал, что я свою квартиру продала, чтобы сына спасти. А Вера Павловна знала. Она мне половину суммы добавила. Сказала: «Бери, Лида, дети – это святое».
– Какие деньги?! – взвилась Марина. – Ты еще и деньги у нее тянула?
– Я не тянула. Она сама дала. И просила вам не говорить. Сказала: «Маринке не говори, она мне этой дачей на Канарах всю плешь проест».
Павел вспомнил. Марина действительно несколько лет подряд канючила, чтобы мама продала квартиру и дала им с Денисом денег на первоначальный взнос за домик у моря.
– Она мне это говорила, – медленно произнес он. – Якобы Маринке полезно на свежем воздухе жить.
– Ну да, ну да, – усмехнулась Лидия Петровна. – Только Вера Павловна мне говорила другое: «Ненавижу я этот свежий воздух. Я в городе родилась, в городе и помру. А Маринка пусть свою жизнь сама устраивает. Я ее вырастила, выучила. Хватит».
– Это ложь! – крикнула Марина. – Мама хотела, чтобы мы были счастливы! Она все делала для нас!
– Правда? – сиделка посмотрела на нее в упор. – А ты что делала для нее, Марина?
– Я?! – Марина аж задохнулась от возмущения. – Да я все для нее делала! Я нашла тебя, между прочим! Лучших врачей ей находила! Лекарства привозила самые дорогие, импортные! Продукты сумками таскала!
Лидия Петровна криво усмехнулась.
– Врачей… Ты притащила какого-то хлыща из частной клиники, который содрал с вас кучу денег и прописал ей то, от чего у нее давление скакало до двухсот. Ей участковый врач, Вениамин Маркович, помогал куда больше. Он к ней бесплатно ходил, по старой дружбе. Лекарства… Эти твои импортные пилюли Вера Павловна в унитаз спускала. Говорила, что от них только тошнит. А помогал ей обычный копеечный каптоприл. Продукты… Ты привозила эти свои йогурты безлактозные и авокадо. А она их видеть не могла. Я ей кашку гречневую варила и кисель. И она была счастлива.
– Врешь! Ты все врешь! – лицо Марины исказилось.
– А помнишь, как ты приезжала? – продолжала Лидия Петровна, не обращая внимания на ее крики. – Раз в неделю. На пятнадцать минут. Вся такая деловая, в костюме. В квартиру войдешь, брезгливо носом поведешь, мол, пахнет старостью. Сделаешь селфи с мамой: «Проведала любимую мамочку!». И в интернет. А мама потом плакала. Говорила: «Я для нее – реквизит. Галочка в списке дел».
Павел почувствовал, как внутри у него все похолодело. Он вспомнил эти фотографии в соцсетях сестры. Ухоженная Марина, с безупречным макияжем, и рядом – сжавшаяся в кресле, растерянная мама. Под фото – сотни лайков и комментариев: «Какая ты молодец!», «Примерная дочь!».
– Это не твое собачье дело! – зашипела Марина.
– Теперь уже мое, – вздохнула Лидия Петровна. – А дарственную она подписала после того вашего последнего разговора. Помнишь?
– Какого еще разговора? Я с ней нормально разговаривала!
– Нормально? Ты примчалась, потому что тебе деньги на отпуск в Турции понадобились. И требовала, чтобы она сняла со сберкнижки последние сто тысяч. Она отказала. Сказала, это на похороны. А ты… ты ей сказала: «Мама, да когда ты уже помрешь! Надоела всем со своими болячками!».
Марина застыла с открытым ртом. Она хотела что-то крикнуть, но не могла.
– Я слышала, – тихо сказала сиделка. – Я в кухне была, но все слышала. Вера Павловна после этого два дня не разговаривала. Ни со мной, ни по телефону. А на третий день сказала: «Лида, позови нотариуса. Надо дело одно сделать». Приехал Петренко этот. Она с ним с час, наверное, беседовала с глазу на глаз. Потом меня позвали, и она мне эту папку отдала. И сказала: «Это тебе, Лида. За то, что человеком была. А им – ничего. Сами заработают».
Павел опустился на стул. Он закрыл лицо руками. Он все понял. Не было никакой аферы. Была последняя воля отчаявшейся, одинокой женщины.
– Нет… нет… я этого не говорила! – прошептала Марина. Ее лицо стало пепельно-серым. – Я… я не это имела в виду… я на эмоциях…
– Да какая уже разница, что ты имела в виду? – Лидия Петровна развела руками. – Сказанного не воротишь. Вера Павловна все поняла так, как поняла. И сделала свой выбор.
Марина вдруг вскочила. Ее глаза дико блестели.
– Ах так?! Выбор она сделала? Ну, ничего! Посмотрим, чей выбор окажется главнее! Я подаю в суд! Мы назначим посмертную психолого-психиатрическую экспертизу! Мы докажем, что мама была невменяемая! Что ты ее опоила, одурманила, воспользовалась ее состоянием! Я тебя по судам затаскаю! Ты у меня эту квартиру не получишь! Никогда!
Она повернулась к брату, схватила его за руку.
– Паша, ты будешь моим свидетелем! Ты подтвердишь, что она мутная! Что она маму против нас настраивала! Мы ее раскатаем!
Павел медленно поднял голову. Он посмотрел на перекошенное от ярости лицо сестры. Потом на спокойное, печальное лицо Лидии Петровны. Потом обвел взглядом комнату: старый телевизор, накрытый салфеткой, стопку журналов «Сад и огород» на подоконнике, выцветшую фотографию на стене, где они с Мариной – маленькие, счастливые – стоят рядом с молодой мамой.
– Марин, – тихо спросил он. – А ты маму любила?
Вопрос прозвучал так неожиданно и просто, что Марина даже растерялась.
– Ч-что? При чем тут это?
– Я спрашиваю, ты ее любила? Или она для тебя была просто… обязанностью? Проектом?
– Что за глупости ты городишь?! – возмутилась Марина. – Конечно… Ну… Я исполняла свой долг! Я заботилась о ней!
– Ты не заботилась. Ты администрировала. Как менеджер. Нашла сиделку, привозила продукты, платила по счетам. Но ты с ней не говорила. Ты не знала, что она любит гречку, а не авокадо. Ты не знала, что ее лечит старый участковый врач, а не твой модный хлыщ. Ты не знала, что она продала свою дачу не тебе на домик, а чтобы спасти сына вот этой женщины. Ты вообще ничего о ней не знала.
– Это все ее вранье! – взвизгнула Марина, указывая на Лидию Петровну.
– Нет, Марин. Это правда, – голос Павла звучал глухо. – Мама мне как-то звонила. Плакала. Говорила: «Паша, Маринка меня не любит. Она ко мне, как к вещи относится». Я тогда не поверил. Подумал, старческие капризы. А теперь понимаю.
Он встал. Подошел к сестре и мягко отцепил ее пальцы от своего рукава.
– Я в суд не пойду.
Марина уставилась на него, как на предателя.
– Что? Паша, ты с ума сошел? Она украла нашу квартиру! Наследство!
– Она ничего не крала. Это был мамин выбор. Она имела на него право. Она была в здравом уме, я это знаю. И если она решила, что Лидия Петровна ей ближе, чем мы… значит, так оно и было. Значит, мы это заслужили. Я – своим отсутствием. А ты… ты сама знаешь, чем.
– Предатель! – прошипела Марина. – Значит, так? Ты за эту аферистку? Против родной сестры?
– Я не за нее. Я за маму. И за справедливость. А справедливость в том, что квартиру получил тот, кто ее действительно любил и о ней заботился. А не тот, кто просто по праву рождения считал, что ему все должны.
Лицо Марины превратилось в безобразную маску злобы.
– Ну и сиди тут со своей справедливостью! И с ней! – она ткнула пальцем в Лидию Петровну. – Подавитесь этой квартирой! Но меня ты больше не увидишь! И племянника своего тоже! Ты мне не брат!
Она развернулась и, едва не сбив с ног стул, вылетела из комнаты. Хлопнула входная дверь – так, что в серванте звякнула посуда.
В квартире снова стало тихо. Павел стоял посреди комнаты, опустив плечи. Он чувствовал себя опустошенным и бесконечно виноватым.
– Зря вы так, Павел, – тихо сказала Лидия Петровна. – Сестра все-таки…
– Не зря. Все правильно. Она не изменится, – он потер виски. – Ладно, я пойду. Мне на поезд скоро.
Он уже шагнул к выходу, когда сиделка его окликнула.
– Подождите.
Она подошла к шкафу, порылась на антресолях и достала тяжелый, обтянутый бордовым бархатом альбом.
– Возьмите. Вера Павловна просила вам передать. Чтобы помнили.
Павел взял в руки альбом. Мамин альбом. Тот самый, который они так любили разглядывать в детстве. Он провел пальцем по потертому бархату, вдохнул едва уловимый запах старой бумаги.
– Спасибо, – прошептал он, не поднимая глаз.
– Она вас любила. Больше, чем Маринку, – добавила Лидия Петровна. – Вы на нее были похожи. Такой же… тихий.
Павел медленно поднял на нее глаза. В них стояла вся боль этого страшного дня.
– Лидия Петровна… а она хоть раз просила вас позвать меня? Просто так, не по делу.
Лидия Петровна отвела взгляд. Она не ответила. Только печально и едва заметно покачала головой.
И в этой тишине Павел услышал самый страшный приговор. Он понял, что потерял не просто квартиру. Он потерял мать задолго до того, как она умерла.