— Черт бы побрал эти коробки! Ты что, специально минируешь проход к кухне? — голос Бориса, гулкий и низкий, отразился от высоких потолков прихожей, но утонул в мягкой обивке стен, не встретив никакого ответа.
Борис с силой захлопнул за собой тяжелую входную дверь, отсекая шум внешнего мира. День выдался паршивым: шесть часов переговоров, пробки, давящая духота в офисе, и единственное, чего он хотел, переступая порог собственной квартиры, — это тишины и чистоты. Но вместо запаха свежести и ужина его встретил спертый, тяжелый дух застоявшегося жира, специй и дешевого соевого соуса, который никак не вязался с интерьером за десятки миллионов.
Он сделал шаг вперед, пытаясь нащупать выключатель, но ботинок наткнулся на препятствие. Это был пакет. Обычный бумажный пакет из службы доставки, набитый пустыми пластиковыми контейнерами, из которых сочилось что-то бурое прямо на итальянский керамогранит. Борис брезгливо перешагнул через мусор, чувствуя, как внутри, в районе солнечного сплетения, начинает закипать темная, тягучая злость. Это было не просто раздражение, это было ощущение, будто в его дорогой костюм плюнули.
Квартира напоминала склад, который по недоразумению обставили дизайнерской мебелью. На банкетке в прихожей горой была навалена верхняя одежда Яны: куртки, плащ, какое-то пончо, которое она надевала один раз полгода назад. Всё это лежало комом, переплетаясь рукавами, словно гнездо гигантской птицы. Рядом валялся один сапог, второй сиротливо лежал у зеркала, перевернутый набок.
Борис прошел в гостиную. Панорамные окна были плотно зашторены, погружая комнату в искусственный полумрак, разрываемый лишь холодным синеватым свечением. Яна лежала на диване. Точнее, она была частью дивана, вросла в него, обложенная подушками, как больной падишах. Её лицо, подсвеченное экраном смартфона, не выражало абсолютно ничего, кроме тупой сосредоточенности на мелькающих картинках. Большой палец ритмично дергался, пролистывая ленту. Свайп, свайп, лайк. Свайп, свайп, остановка.
— Я дома, — громко произнес Борис, расстегивая пуговицу пиджака.
Никакой реакции. Даже веко не дрогнуло. Только палец продолжил свой механический танец по стеклу. На журнальном столике перед ней громоздились стаканы с недопитым кофе, покрытые радужной пленкой, обертки от шоколадных батончиков и тарелка с засохшими корками.
Борис двинулся к ней, намереваясь просто выдернуть телефон из её рук, чтобы хоть так добиться контакта глаз. Он шагнул с ковра на паркет и в этот момент его правая нога поехала вперед, словно он ступил на лед. Под подошвой оказалась плоская, жирная коробка из-под пиццы, брошенная прямо посреди прохода.
Всё произошло за долю секунды. Нога ушла в сторону, Борис нелепо взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, но гравитация и скользкий картон оказались сильнее. Он рухнул на бок с глухим, тяжелым звуком. Локоть пронзила острая боль, отдавшаяся звоном в ушах. Коробка вылетела из-под ноги, оставляя на идеальном дубовом паркете длинный маслянистый след.
Он лежал на полу в собственном доме, в костюме от "Brioni", скрючившись от боли, и смотрел на ножки журнального столика.
— Тц, Боря, ну ты можешь потише? — ленивый, тягучий голос Яны прозвучал как издевательство. Она даже не повернула голову. Не оторвала взгляда от экрана. — Ты мне видео сбиваешь, я суть упустила. Ходи аккуратнее, ноги же есть.
Борис медленно поднял голову. Боль в локте пульсировала, но она меркла по сравнению с тем ледяным бешенством, которое затопило его сознание. Он видел её профиль. Равнодушный, пустой, ухоженный профиль женщины, которая воспринимала его падение не как происшествие, а как досадную помеху своему досугу. Она не спросила, цел ли он. Она не дернулась, чтобы помочь. Она просто увеличила яркость экрана.
Он поднялся. Медленно, тяжело, опираясь здоровой рукой на пол. Костюм был испачкан пылью, которую здесь не вытирали неделю. Борис отряхнул брюки, но грязь уже въелась в ткань. Он посмотрел на масляный след на полу, потом на гору мусора на столе, и наконец — на жену. Внутри что-то щелкнуло. Не было никакого звона разбитого стекла, просто выключатель, который отвечал за терпение, перегорел окончательно, оставив после себя только холодную, расчетливую тьму.
Он подошел к дивану и встал так, чтобы закрыть собой свет от торшера. Яна недовольно поморщилась и попыталась сдвинуться, чтобы поймать луч света, не выпуская телефон из рук.
— Отойди, отсвечивает, — буркнула она.
— Опять доставка еды?! Ты целыми днями лежишь на диване и тупеешь в соцсетях! Я прихожу в свинарник, где мне даже сесть негде! Всё, мое терпение лопнуло! Собирай свои шмотки в мусорные пакеты, ты выметаешься отсюда прямо сейчас!
Яна наконец-то оторвалась от телефона. Она моргнула, глядя на него снизу вверх своими огромными нарощенными ресницами, словно пытаясь переварить смысл сказанного. На её лице появилось выражение легкого, брезгливого недоумения, как будто с ней заговорила мебель.
— Чего? — протянула она, и уголок её губ дернулся в усмешке. — Борь, ты перегрелся? Иди водички попей, успокойся. Какой мусор, какие пакеты? Дай досмотреть, тут блогерша рассказывает про новые филлеры, мне это важно.
Она демонстративно вернула взгляд в телефон, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Для неё его слова были просто шумом, фоном, таким же привычным и незначительным, как гул холодильника на кухне. Она была абсолютно уверена в своей неуязвимости, в том, что этот диван, этот комфорт и этот мужчина — константы, которые никуда не денутся, как бы она к ним ни относилась.
Борис смотрел на её макушку, на идеально уложенные волосы, и понимал, что разговаривать больше не о чем. Время дипломатии закончилось в тот момент, когда его локоть встретился с паркетом. Он резко развернулся и, не говоря ни слова, быстрым шагом направился в сторону спальни.
Двери в спальню распахнулись с такой силой, что ручка с глухим стуком врезалась в стену, оставив на дорогих обоях крошечную, но заметную вмятину. Борис вошел в комнату, которую когда-то считал своим местом силы, своим убежищем от городского шума. Теперь же это пространство напоминало будуар спившейся императрицы.
Воздух здесь был спертым, тяжелым, пропитанным приторным ароматом дорогих духов, смешанным с кислым запахом несвежего белья. Окна были наглухо закрыты, шторы задернуты, создавая вечные сумерки, в которых Яне было так удобно прятаться от реальности. На полу, вперемешку с пылью, валялись комки одежды: джинсы, вывернутые наизнанку, кружевное белье, брошенное там, где его сняли, и бесконечные пакеты из брендовых магазинов, которые даже не удосужились убрать в гардеробную.
Яна, шлепая босыми ногами по паркету, лениво вошла следом. Она все еще держала телефон перед собой, словно щит, хотя в её позе уже появилось первое, пока еще слабое напряжение.
— Ну чего ты двери ломаешь? — недовольно протянула она, вставая в дверном проеме и опираясь плечом о косяк. Её голос звучал капризно, как у ребенка, которого оторвали от мультфильмов. — Ты реально истеричку включил? Боря, это не сексуально. Если у тебя проблемы на работе, не надо на мне срываться. Выпей виски, ложись спать в гостевой, если я тебя так раздражаю.
Борис не ответил. Он стоял посреди комнаты и смотрел на их супружескую кровать. Это было огромное ложе размера "king-size", застеленное итальянским шелковым бельем цвета шампанского. Комплект стоил как подержанная иномарка, и Борис помнил, как Яна выпрашивала его, уверяя, что только на таком шелке её кожа будет сиять.
Сейчас «сияющий» шелк был погребен под слоем бытового разложения. Поверх одеяла валялись полупустые пачки из-под чипсов, заляпанная жиром коробка от суши, какие-то глянцевые журналы и скомканные влажные салфетки. Прямо на подушке, там, где должна лежать голова, темнело пятно от пролитого кофе или колы. Это было не просто неряшество. Это было тотальное неуважение к вещам, к деньгам, к труду, который эти деньги приносил.
— Ты меня вообще слышишь? — голос Яны стал громче, в нем прорезались визгливые нотки. Она наконец опустила телефон и сделала шаг в комнату. — Хватит молчать! Ты пугаешь меня своим видом. Что ты уставился на кровать? Ну да, не убрала, клининг завтра придет, уберет. В чем трагедия?
Борис молча подошел к изножью кровати. Он схватился обеими руками за края шелкового покрывала вместе с простыней. Ткань была прохладной и гладкой на ощупь, но под пальцами ощущались крошки — тысячи мелких, острых крошек, которые въелись в волокна.
— Клининга не будет, — глухо произнес он.
Резким, широким движением, в которое он вложил всю свою злость, Борис рванул белье на себя.
Раздался противный треск рвущейся ткани — где-то шелк не выдержал напряжения. Одеяла, подушки, простыни взмыли в воздух единым комом, увлекая за собой весь мусор. На пол с грохотом и шелестом посыпался "дождь" из объедков: пластиковые коробочки застучали по паркету, полетели недоеденные роллы, чипсы веером разлетелись по всей комнате, пустая бутылка из-под воды покатилась к ногам остолбеневшей Яны.
— Ты что творишь?! — взвизгнула она, отскакивая назад, чтобы грязная салфетка не коснулась её педикюра. — Ты больной?! Это же La Perla! Ты порвал простыню!
Борис не смотрел на неё. Он смотрел на обнаженный матрас. Даже без белья он выглядел жалко — серый наматрасник был усеян пятнами и волосами. Это лежбище, пропитанное ленью, вызывало у него физическое отвращение. Ему казалось, что этот предмет мебели высасывает энергию из дома.
Он подошел к кровати сбоку, уперся плечом в тяжелый, высокий ортопедический матрас и поднатужился.
— Не смей! — заорала Яна, наконец осознав, что происходит нечто выходящее за рамки привычного скандала. Она бросилась к нему, пытаясь схватить за рукав пиджака. — Боря, не смей! Там мой айпад под подушкой!
Но было поздно. Борис с рычанием, вырвавшимся из самой глубины груди, толкнул матрас. Тяжелая конструкция нехотя поддалась, накренилась и с глухим, утробным звуком рухнула на пол, перевернувшись на другую сторону. Поднялось облако пыли, которое, казалось, копилось под кроватью годами.
Оголенный каркас кровати с деревянными ламелями выглядел как скелет обглоданного зверя. Внутри каркаса тоже был мусор: старые носки, какие-то упаковки, пыльные клубки.
Яна застыла, прижав руки ко рту. Её глаза расширились. Она переводила взгляд с перевернутого матраса на мужа, который стоял посреди этого хаоса, тяжело дыша, с растрепавшимися волосами и безумным блеском в глазах. Впервые за вечер ей стало по-настоящему не по себе. Она привыкла видеть Бориса усталым, раздраженным, даже кричащим, но никогда — крушащим.
Тяжелое дыхание Бориса перекрывало гул в ушах. Он отвернулся от перевернутой кровати, словно поверженный зверь перестал его интересовать, и его взгляд, хищный и цепкий, начал рыскать по комнате в поисках новой жертвы. Глаза остановились на туалетном столике.
Это был настоящий алтарь самолюбования, занимавший добрую треть стены. Белая лаковая поверхность, когда-то сиявшая чистотой, теперь напоминала поле боя после химической атаки. Здесь царил хаос из сотен баночек, тюбиков, кистей и палеток. Всё это было припорошено слоем рассыпчатой пудры, перемешанной с пылью, а в углу столика, прямо на дорогой шкатулке с украшениями, присох ватный диск с рыжим следом от тонального крема.
Борис шагнул к столику. Он помнил, сколько стоили эти баночки. Каждая из них была эквивалентна хорошему ужину в ресторане или полному баку бензина. Но сейчас он видел в них не косметику, а инструменты обмана. Штукатурку, которой Яна ежедневно замазывала не только лицо, но и пустоту внутри себя.
Он схватил тяжелое хромированное ведро для мусора, которое стояло у стола и было переполнено использованными салфетками. Рывком перевернув его, он вытряхнул содержимое прямо на ковер, не обращая внимания на брезгливый визг жены.
— Ты совсем с катушек слетел?! — Яна, наконец, отлипла от дверного косяка и бросилась к нему, но остановилась в метре, боясь попасть под горячую руку. — Не трогай! Это лимитированная коллекция! Боря, ты не понимаешь, это состояние стоит!
— Состояние? — переспросил он, и его голос звучал пугающе спокойно на фоне её истерики. — Состояние — это то, что я зарабатываю, пока ты спишь до обеда. А это... это просто мусор.
Его широкая ладонь легла на край столика. Резкое, сгребающее движение — и первая партия «сокровищ» с грохотом полетела в пустое ведро. Звон стекла, глухой стук пластика и треск ломающихся крышек слились в одну какофонию разрушения.
— Нет! — заорала Яна так, будто он резал живое существо. Она кинулась к ведру, пытаясь выхватить оттуда хоть что-то. — Это «La Mer»! Ты знаешь, сколько стоит этот крем? Пятьдесят тысяч! Ты выбрасываешь пятьдесят тысяч!
Борис оттолкнул её бедром, не давая приблизиться. Он действовал методично, как робот-уборщик, у которого сбились настройки. В ведро летели палетки теней, рассыпаясь разноцветной пылью, летели карандаши, помады, щипцы для завивки.
— Пятьдесят тысяч, чтобы замазать прыщ, Яна? — рявкнул он, продолжая сгребать флаконы. — Ты вкладываешь в свою внешность бюджет небольшой африканской страны, а дома у нас воняет, как в привокзальном туалете! Ты думаешь, эти кремы сделают тебя человеком? Они просто скрывают, что под ними ничего нет. Пустышка! Красивая, дорогая, бесполезная обертка!
Он схватил с полки тяжелый флакон селективных духов. Яна узнала их — ее любимые, густые, шлейфовые, за которыми она гонялась по всему Дубаю.
— Только не духи! — взмолилась она, протягивая руки, и в её глазах впервые за вечер появились настоящие слезы ужаса. Не от того, что семья рушится, а от того, что рушится её материальный мир. — Боря, пожалуйста! Я уберусь! Я вызову клининг прямо сейчас! Я всё сделаю!
Борис посмотрел на флакон, потом на жену. В её глазах он не увидел раскаяния, только жадный страх за вещь.
— Поздно, — отрезал он.
Он с силой швырнул флакон в ведро. Толстое стекло ударилось о металлическое дно и разлетелось вдребезги. Следом полетел второй флакон, третий. Комнату мгновенно заполнил удушливый, концентрированный запах смеси дорогих ароматов — мускус, амбра, ваниль и спирт. Этот запах был настолько резким, что перехватывало дыхание. Это был запах денег, спущенных в унитаз.
— Ты чудовище! — Яна вцепилась ему в руку, царапая кожу длинными острыми ногтями, пытаясь остановить этот конвейер уничтожения. — Ты мне за всё заплатишь! Ты мне новые купишь! Ты не имеешь права трогать мои вещи!
Борис стряхнул её руку с брезгливостью, с какой стряхивают назойливое насекомое. Он развернулся к ней всем корпусом. Его лицо было в сантиметрах от её лица, и Яна отшатнулась, увидев в его глазах ледяную бездну.
— Твои вещи? — тихо, но с угрозой произнес он. — В этом доме нет ничего твоего, Яна. Даже эти ногти, которыми ты меня царапаешь, оплатил я. Твое здесь только то, с чем ты пришла пять лет назад — твоя наглость и твой диплом менеджера по туризму, который ты ни разу не использовала.
Он взял со стола последнюю уцелевшую банку — огромную банку с рассыпчатой пудрой. Открыл крышку и перевернул её над ведром. Облако мельчайшей белой пыли поднялось вверх, оседая на рукавах его пиджака, на брюках, на лице застывшей в ужасе Яны, делая её похожей на дешевого мима.
— Ты хотела красивой жизни? — спросил он, бросая пустую банку поверх осколков. — Ты её получила. А теперь шоу закончилось. Антракт.
Запах в комнате становился невыносимым, от него начинала кружиться голова. Борис чувствовал, как этот приторный аромат пропитывает его одежду, кожу, волосы, и это вызывало новый прилив тошноты. Ему нужно было очиститься. Ему нужно было выкинуть источник этой заразы из своей жизни.
— Ты ненавидишь меня... — прошептала Яна, глядя на груду осколков в ведре, словно это были останки её любимой собаки. — Ты всегда меня ненавидел. Ты просто завидовал тому, что я умею жить для себя.
— Я не завидовал, — Борис вытер руки о свои брюки, словно пытаясь стереть прикосновение к её миру. — Я просто устал быть спонсором твоей деградации. Собирайся.
— Никуда я не пойду! — взвизгнула она, топнув босой ногой по пушистому ковру, который уже начал пропитываться пролитыми духами. — Это моя квартира тоже! Я прописана здесь! Я никуда не пойду на ночь глядя!
Борис криво усмехнулся. Эта усмешка не предвещала ничего хорошего. Он больше не собирался вести переговоры. Время слов истекло вместе с последней каплей духов, испарившейся на дне мусорного ведра.
— Регистрация? — переспросил Борис. Это слово прозвучало в пропитанном духами воздухе как последний, жалкий выстрел из игрушечного пистолета. — Ты всерьез думаешь, что штамп в паспорте защитит тебя от того, что я сейчас сделаю? Здесь нет суда, Яна. Здесь нет адвокатов, которые будут делить имущество годами. Здесь только я, ты и та помойка, в которую ты превратила мою жизнь.
Он шагнул к ней. Яна попыталась отпрянуть, спрятаться за высокой спинкой кресла, но в тесной от разбросанных вещей комнате бежать было некуда. Его пальцы сомкнулись на её тонком запястье жестким, стальным браслетом. Это не было ударом, это был захват, не допускающий возражений.
— Пусти! Мне больно! — взвизгнула она, пытаясь вырвать руку, но Борис даже не замедлил шаг.
Он потянул её за собой к выходу из спальни. Яна упиралась, ее босые ноги скользили по рассыпанной пудре и осколкам стекла, оставляя на паркете белые, призрачные следы. Она хваталась свободной рукой за дверной косяк, за выступающий край комода, срывая ногти, но инерция тяжелого, решительного мужчины была неумолима. Он тащил её, как нашкодившего котенка, которого нужно ткнуть носом в лужу, только вместо лужи здесь была вся квартира.
— Боря, ты ненормальный! Соседи услышат! — кричала она, когда они оказались в коридоре. Её голос срывался на истеричный фальцет, в нем смешались унижение и животный страх. — Дай мне хотя бы одеться! Я в одной футболке!
— Тебе будет тепло от возмущения, — бросил он через плечо, не останавливаясь.
Путь к входной двери превратился в полосу препятствий, созданную самой Яной. В полумраке коридора она наступила голой ступней прямо в раскрытый контейнер с остатками лапши, который так и валялся на полу. Холодная, скользкая еда облепила пальцы, она вскрикнула от омерзения, попыталась стряхнуть грязь, но Борис дернул её вперед, заставляя прыгать на одной ноге.
— Нравится? — зло спросил он, протаскивая её мимо горы неразобранных коробок. — Это твой уют, Яна. Наслаждайся каждым шагом. Чувствуешь, как соус липнет к коже? Это твое отношение ко мне. Ты вытирала ноги об меня, теперь вытирай их об свой же срач.
Они добрались до прихожей. Здесь царил тот же хаос, что и при входе: баррикады из обуви и сваленная кучей верхняя одежда. Борис не стал церемониться. Он отпустил её руку только на секунду, чтобы схватить с банкетки первую попавшуюся куртку — кажется, это была её любимая кожанка, которую она бросила вчера, — и сумку, валявшуюся на полу.
Яна, почувствовав свободу, попыталась рвануть назад, вглубь квартиры, к спасительной ванной, где можно было бы запереться. Но Борис был быстрее. Он перехватил её поперек туловища, не давая сделать и шага, развернул лицом к массивной входной двери и нажал на ручку.
Тяжелая стальная дверь податливо открылась, впуская в душную, провонявшую смешанными ароматами квартиру прохладный, стерильный воздух подъезда. Яркий свет ламп на лестничной площадке резанул по глазам.
— Выметайся, — выдохнул Борис, выталкивая её за порог.
Яна, споткнувшись о высокий порожек, вылетела на лестничную клетку. Она едва удержалась на ногах, ухватившись за холодные перила. Её босые ступни коснулись ледяного мраморного пола элитного подъезда. Она стояла в растянутой домашней футболке, с размазанной косметикой, с прилипшей к ноге лапшой, дрожащая и жалкая.
Следом за ней вылетел ворох вещей. Куртка шлепнулась на пол бесформенной кучей, сумка с глухим стуком ударилась о стену, из неё выкатилась губная помада и покатилась вниз по ступенькам, весело подпрыгивая.
— Ты пожалеешь! — закричала она, оборачиваясь. Её лицо перекосило от ненависти, красивые черты исказились, превращаясь в маску фурии. — Ты приползешь ко мне! Ты сдохнешь в этой грязи без меня! Я у тебя всё отсужу, слышишь, урод?!
Борис стоял в дверном проеме, возвышаясь над ней темной скалой. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни капли жалости, ни тени сомнения. Только брезгливость и огромное, всепоглощающее облегчение, словно он только что вырезал злокачественную опухоль.
— Я вызову клининг, Яна. Завтра здесь будет стерильно, — спокойно, чеканя каждое слово, произнес он. — А грязь я только что вынес.
Он шагнул назад, взявшись за ручку двери.
— Боря, у меня нет ключей! У меня нет денег! Куда я пойду?! — в её голосе снова прорезался испуг. Реальность наконец-то догнала её: она одна, в подъезде, ночью, и за этой дверью осталась вся её сладкая жизнь.
Борис на секунду замер, глядя ей прямо в глаза.
— Туда, где тебе и место. На рынок невест. Ищи себе другого спонсора, который будет терпеть твое свинство, — жестко отрезал он.
Тяжелая дверь захлопнулась с финальным, лязгающим звуком, похожим на выстрел. Щелкнули замки — один оборот, второй, третий. Эти звуки эхом разнеслись по подъезду, ставя жирную точку в их истории.
Яна осталась стоять в тишине, глядя на закрытую дверь, за которой остался её "La Mer", её шелковое белье и её будущее. Она медленно сползла по стене на холодный пол, подтянула к себе грязные колени и впервые за вечер замолчала, осознавая, что экран телефона больше не спасет её от реальности.
За дверью Борис прислонился лбом к холодному металлу. Он глубоко вдохнул, ожидая привычного запаха духов и затхлости, но даже сквозь этот смрад он уже чувствовал слабый, едва уловимый запах свободы. Он медленно сполз по двери вниз, прямо на пол прихожей, отшвырнул ногой коробку из-под пиццы и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Завтра будет чисто…