Глядя на спящего мужа, я поняла страшную вещь: я его даже не ненавижу. Ненависть - это всё-таки чувство, на неё силы нужны. А я смотрела на него, как на старый диван, который давно пора выкинуть, но тащить тяжело. Храпит, рот приоткрыт, слюна на подушке. Он для меня теперь чужой человек. А ведь еще полтора года назад я смотрела на него совсем по-другому.
"Лен, ну зачем деньгам просто так лежать? - говорил он тогда, обнимая меня за плечи. - Мы же семья. Давай на мой вклад закинем, там процент выше".
И я, дура взрослая, растаяла и поверила. Перевела ему всё, что бабушка мне оставила, плюс свои накопления. Просто так, с карты на карту. Я же жена, у нас же "всё общее.
Розовые очки начали спадать не сразу. Сначала были мелочи: "Зачем тебе новые сапоги, старые еще ничего". С каждым днем становилось хуже. Я с температурой сорок лежу, а он на корпоратив собирается: "Ну не могу же я пацанов подвести". И вот это его любимое, когда про развод знакомых говорили: "Баба с возу - кобыле легче. А деньги - они того, на чьей карте лежат".
Тогда меня как холодной водой облили. Я поняла: если я сейчас уйду, я уйду нищей. Он мне ни копейки не вернет. Скажет "моё" и всё. На кухне звякнула ложка - Игорь мешал чай. Громко так, по-хозяйски.
- Мать звонила, - сказал он, прихлебывая. - Обои в спальню выбрала. Надо в выходные поехать поклеить.
Я кивнула и улыбнулась. Щеки свело от этой фальшивой улыбки. Хотелось швырнуть в него кружкой и заорать: "Да пошел ты со своими обоями!". Но я сидела тихо. Спина прямая, руки на коленях. Я считала про себя: сто восемьдесят четыре дня - ровно столько осталось до конца вклада.
- Кстати, - Игорь откусил бутерброд. - Я тут подумал. Там в банке акция новая. Если вклад продлить еще на год, процент поднимут. Думаю, надо оставлять деньги - пусть копятся.
У меня внутри всё оборвалось. Если он продлит вклад, я застряну в этом аду еще на полтора года или уйду на улицу без гроша. Нужно было действовать прямо сейчас. Я знала: если начну спорить или плакать - он сделает по-своему просто из вредности.
Я встала к раковине, включила воду, чтобы он не слышал, как у меня перехватило дыхание. Сначала успокоилась, вытерла руки, а потом повернулась к нему с самым невинным видом.
- Слушай, Игорек, - сказала я мягко. - А помнишь, мы квартиру у набережной смотрели?
Он нахмурился.
- Ну?
- Мне риелтор знакомая сказала, там цены к лету скакнут процентов на двадцать. Если мы сейчас деньги заморозим, то через год на них купим не двушку, а кладовку. Инфляция же. Надо снимать и сразу брать, пока не подорожало.
Я видела, как у него в глазах жадность борется с ленью. Он любил деньги больше всего на свете.
- Двадцать процентов, говоришь? - переспросил он.
- Минимум, - соврала я не моргнув глазом. - Светка из агентства врать не станет. Надо успеть.
Повисла пауза. Он барабанил пальцами по столу. Я чувствовала, как по спине течет холодный пот. Если он сейчас скажет "да ну, ерунда" - мне конец.
- Ладно, - махнул он рукой. - Дело говоришь. Черт с ним, с процентом этим. Квартира важнее. Снимем, как срок выйдет.
Я чуть не рухнула там же, у стола.
- Ты у меня такой умный, - сказала я и погладила его по плечу. Было противно, как будто жабу трогаю, но я вытерпела.
В ту ночь я долго не могла уснуть. Лежала на краю кровати, сжавшись в комок. План у меня теперь простой: стать идеальной, не спорить и хвалить его дурацкие шутки. Ездить к свекрови клеить эти чертовы обои и так усыпить его бдительность настолько, чтобы через полгода он спокойно пошел со мной в банк снимать деньги. Якобы для сделки с квартирой.
Только никакой сделки не будет. Будет такси за углом, чемодан у подруги и билет на поезд в один конец. Это подло? Наверное. Раньше я бы сама себя осудила. Но глядя на то, как он спит, уверенный, что я никуда не денусь, я чувствую только холодное спокойствие.
Я не знаю, хватит ли у меня сил притворяться полгода. Каждый день видеть его, улыбаться, готовить ужин - это страшно. Но оставаться здесь - еще страшнее. Сто восемьдесят четыре дня - отсчет пошел.