В завещании было условие. И ещё одно имя.
Вера сидела в кабинете нотариуса и не могла понять, правильно ли расслышала. Семён Аркадьевич, сухонький мужчина за шестьдесят, смотрел поверх очков с выражением человека, который видел и не такое.
– Повторите, – попросила она.
– Дом в деревне Малинино переходит в равных долях Вере Дмитриевне Холодовой и Тихону Сергеевичу Берёзину. При условии совместного проживания в указанном доме не менее шести месяцев. В противном случае дом переходит в собственность Тихона Сергеевича Берёзина единолично.
– Кто это – Тихон Берёзин?
Нотариус перевернул страницу.
– Согласно завещанию – человек, который заслуживает этот дом.
Вера потёрла шрам на указательном пальце. Старая привычка – нервничает и трёт. Порезалась о разбитую банку у бабушки, ещё маленькой. Лет семь ей тогда было.
А в последний раз приезжала в семнадцать. Десять лет назад.
– Подождите. – Из угла кабинета поднялся мужчина, которого она заметила, но приняла за другого посетителя. Полноватый, в дорогом, но мятом костюме. На мизинце – золотая печатка. – Я Геннадий Холодов. Двоюродный племянник Зинаиды Павловны. Единственный кровный родственник мужского пола. Почему меня нет в завещании?
– Вы упомянуты, – нотариус кивнул. – Вам завещана фарфоровая статуэтка пастушки и наилучшие пожелания.
Геннадий побагровел.
– Это издевательство! Я буду оспаривать!
– Ваше право. – Семён Аркадьевич снял очки. – Но предупреждаю: завещание составлено по всем правилам, при свидетелях, психиатрическая экспертиза прилагается. Зинаида Павловна была в здравом уме.
Вера смотрела на свои руки. Бабушка всегда была в здравом уме. Даже когда делала странные вещи. Особенно тогда.
– А второй наследник? – спросила она. – Этот Берёзин. Он знает?
– Знает. – Нотариус улыбнулся. – Он ждёт вас в Малинино.
***
Дом оказался таким же, каким она его помнила. Может, чуть меньше. В детстве всё кажется больше.
Ноябрь, три недели после похорон. Проститься она успела. На последние месяцы жизни – нет. На последние годы – тем более. Сначала институт. Потом работа. Потом Кирилл – три года отношений, которые она приняла за любовь, а он, похоже, за удобство. Удобство кончилось – и всё остальное тоже.
Вера вышла из такси и посмотрела на дом. Серые стены, зелёная крыша. На крыльце сидел рыжий кот с порванным ухом и смотрел на неё с таким видом, будто это она тут гостья.
Дверь оказалась незаперта.
Внутри пахло яблочным вареньем. Бабушкиным. Тем самым, с корицей и лимонной цедрой, которое она обожала в детстве.
Она замерла у входа.
За кухонным столом сидел мужчина и чистил картошку. Лет тридцати пяти, за тридцать точно. Широкоплечий, но не громоздкий. Тёмные волосы – и седая прядь у виска. Руки большие, с мозолями.
Он поднял голову.
– Вера?
– Откуда вы знаете?
– Зинаида Павловна описывала. – Он отложил нож. – Тихон. Берёзин.
Кот прошмыгнул мимо неё, запрыгнул на колени к мужчине и уставился на Веру с тем же выражением.
– Это Филипп, – сказал Тихон. – Тоже наследство. Она просила о нём позаботиться.
Вера всё ещё стояла на пороге. Чужой мужчина. В бабушкином доме. Хозяйничает. Как будто так и надо.
– Вы здесь живёте?
– Последние два года. Во флигеле. Но там не отапливается, печь сломалась. Зинаида Павловна предложила перебраться сюда.
– А раньше?
– Раньше приезжал. Помогал. – Он помолчал. – Вы проходите. В дверях дует.
Она прошла. Села на стул напротив. Тот самый стул – с резной спинкой, на котором сидела маленькой. Под ногами скрипнула половица. Над головой – люк на чердак. В детстве она боялась туда лезть. Бабушка говорила: там только старые вещи и пыль.
– Значит, полгода, – сказала она.
– Полгода.
– И если я не выдержу – дом ваш.
Тихон взял нож, продолжил чистить.
– Я не хочу, чтобы вы не выдержали.
Она не знала, что на это ответить. Поэтому просто смотрела, как он работает. Медленно, аккуратно, длинными лентами кожуры. Филипп мурлыкал у него на коленях.
В доме пахло вареньем и чем-то ещё – дровами, что ли. Деревом. Временем.
– Зачем она это сделала? – спросила Вера. Скорее себя, чем его.
Тихон не ответил. Только плечом пожал.
Но она заметила, как дрогнул у него уголок рта. Почти улыбка. Почти.
***
Первая неделя была адом.
Вера не умела топить печь. Она в принципе не умела ничего, что требовалось в деревенском доме. Электричество – да, спасибо. Wi-Fi она привезла с собой, мобильный роутер. Но растопка не подчинялась ни логике, ни уговорам.
– Дрова должны быть сухие, – сказал Тихон на третий день, когда она в четвёртый раз попыталась разжечь огонь.
– Они сухие!
– Они с улицы. Промёрзшие.
Она хотела огрызнуться. Сказать что-нибудь про то, что она взрослый человек и сама разберётся. Но в доме было холодно. Она мёрзла. А он просто смотрел.
Тихон отодвинул её, присел перед печью. Руки двигались уверенно, привычно. Через пять минут огонь загудел в топке.
– Спасибо, – выдавила она.
Он кивнул и ушёл.
Ни слова упрёка. Ни насмешки. Это бесило больше всего.
На пятый день она сорвалась.
– Можно хотя бы интернет нормальный провести? Я работаю удалённо. Мне нужна связь.
– Связь есть. Телефон ловит.
– Мне нужен нормальный интернет! Не эти два деления, которые пропадают каждые полчаса!
Тихон молчал. Он вообще говорил мало. Отвечал на вопросы, если спрашивали. Сам не начинал.
– Зачем? – спросил он наконец.
– Что – зачем?
– Зачем он вам? Что вы делаете такого важного?
Вера открыла рот. Закрыла. Она писала тексты для интернет-магазинов. Описания товаров. «Этот пылесос изменит вашу жизнь». «Только сегодня скидка тридцать процентов». Важного там не было ничего.
– Это моя работа.
– Работа, – повторил он. И вышел.
Она просидела весь вечер, глядя в экран ноутбука. Курсор мигал на пустой странице. «Этот обогреватель создаст уют в вашем доме».
За окном темнело. Печь потрескивала. Филипп пришёл и лёг ей на ноги.
Она не написала ни строчки.
***
Через месяц она привыкла.
Не к нему – к дому. К скрипу половиц. К тому, как солнце падает в окно кухни по утрам. К запаху дыма из печи.
Тихон оказался ветеринаром. Единственным на три деревни. Уезжал рано, возвращался поздно. Лечил коров, коз, собак, кошек. Однажды привёз енота – дачники нашли в лесу, подобрали, а потом не знали, что делать.
– Откуда вы? – спросила она как-то вечером.
Они сидели на кухне. Она – за ноутбуком, он – с книгой. Филипп спал на диване.
– Из Покровки. Соседняя деревня.
– И всю жизнь здесь?
– Почти.
Она ждала продолжения. Не дождалась.
– А родители?
Тихон отложил книгу. Посмотрел в окно.
– Мать умерла восемь лет назад. Отца не помню.
Вера заметила, как он коснулся седой пряди. Машинально, будто не думая.
– Мне жаль.
– Давно было. – Он помолчал. – Зинаида Павловна помогла тогда. Я лечил её кота, Барсика. Ещё до Филиппа. Она узнала про мать. Стала звать на чай. Потом – на обеды. Потом просто приезжать стал.
– Десять лет?
Он кивнул.
Вера подумала о том, как сама провела это время. Институт. Работа. Кирилл. Пустая съёмная квартира. Тексты про пылесосы.
– Она о вас рассказывала, – сказал вдруг Тихон.
– Что?
– Зинаида Павловна. Много говорила о вас.
Вера почувствовала, как сжалось горло.
– И что же?
Он смотрел на неё. Глаза тёмные, внимательные.
– Что вы упрямая. Что не любите просить помощи. Что притворяетесь сильной, когда вам плохо. – Он помолчал. – Что вы похожи на неё.
Она отвернулась. За окном падал снег.
– Почему я не знала о вас?
– Она хотела, чтобы мы познакомились сами.
***
В декабре она полезла на чердак.
Там что-то шуршало. Она решила, что крысы. Взяла фонарик, откинула люк.
Крыс не было. Был голубь, который влетел через дырку в крыше. И коробка.
Старая, картонная, перевязанная бечёвкой. На крышке – надпись бабушкиным почерком: «Для Веры. Когда будет готова».
Она села прямо на пыльный пол чердака и развязала узел.
Письма. Десятки писем. Пожелтевшие, с запахом лаванды – бабушка всегда клала саше в ящики.
Первое письмо – от 2014 года.
«Дорогой Тихон. Спасибо, что приехал вчера. Барсику уже лучше. Я хотела рассказать тебе о своей внучке. Её зовут Вера. Ей семнадцать, и она думает, что знает всё о жизни. Как все в семнадцать...»
Вера читала. Письмо за письмом. Год за годом.
Бабушка писала о ней. Обо всём. О том, как Вера закончила институт. Как нашла работу. Как встретила Кирилла – и как сразу стало ясно, что это не тот человек. «Она не слушает. Она никогда не слушала. Но когда поймёт – будет больно».
Как рассталась. «Позвонила вчера. Голос пустой. Не плакала – это плохо. Она никогда не плачет, когда по-настоящему больно».
И в каждом письме – слова про него.
«Ты бы ей понравился. Вы похожи – оба молчуны. Оба не умеете просить помощи».
«Она бы поняла тебя. Она тоже потеряла – отца, в детстве. Мать так и не оправилась. Вера выросла слишком рано».
«Вы нужны друг другу. Я знаю, что делаю».
Последнее письмо было написано за неделю до смерти. Но адресовано не Тихону.
«Дорогая моя девочка. Если ты это читаешь – значит, я ушла. Не плачь. Я прожила хорошую жизнь.
Прости, что не сказала раньше. О Тихоне. О доме. Я хотела, чтобы вы узнали друг друга сами. Не через мои рассказы.
Он хороший человек. Одинокий, как и ты. Потерявший, как и ты. Я видела вас обоих – издалека – и знала: вы подходите друг другу.
Может, я ошиблась. Может, через полгода вы разъедетесь и никогда не вспомните друг о друге. Это тоже нормально.
Но я надеюсь, что нет.
Береги себя. И его тоже.
Твоя баба Зина».
Вера сидела на чердаке, прижимая письмо к груди. Снег падал за маленьким окошком. Руки дрожали.
Она не плакала. Она никогда не плакала, когда по-настоящему больно.
Но сейчас – заплакала.
***
Тихон вернулся поздно. Она ждала его на кухне. Письма лежали на столе.
Он увидел. Замер на пороге.
– Ты знал, – сказала она.
Не вопрос. Утверждение.
– Знал.
– Десять лет. Она писала тебе всё это время. Про меня.
– Да.
Вера встала. Подошла к нему.
– Почему ты не сказал?
Тихон смотрел на неё. Молча, внимательно. Как смотрел всегда.
– Она просила. Сказала – пусть сама найдёт. Когда будет готова.
– Ты знаешь обо мне всё. Про Кирилла. Про работу. Про то, что я грызла ногти до двадцати трёх лет. Про шрам. – Она подняла руку. – Даже откуда он.
– Банка с вареньем. Тебе было семь. Порезалась, когда пыталась открыть сама.
Она сглотнула.
– Откуда?
– Зинаида Павловна рассказывала. В первом письме. – Он помолчал. – Сказала, что ты с тех пор не любишь просить помощи.
Вера почувствовала, как горят щёки. Злость. Или не злость – она сама не понимала.
– Это нечестно.
– Что?
– Ты знаешь всё. А я о тебе – ничего.
Тихон сделал шаг вперёд. Потом остановился.
– Я могу рассказать. Всё, что хочешь знать.
– И что же?
– Мать умерла от рака. Я был рядом. Все полгода. После – не мог оставаться в том доме. Продал. Купил комнату при клинике. А потом появилась Зинаида Павловна. – Он смотрел куда-то мимо неё. – Она стала мне семьёй. Единственной.
– А я?
Он перевёл взгляд.
– Ты была мечтой. Её внучка. Та, которая «идеально подойдёт». Я не верил. Десять лет читал письма и не верил, что ты настоящая.
Вера молчала.
– А потом ты приехала, – сказал он. – И оказалась лучше.
– Лучше?
– Живая. Упрямая. Злая, когда мёрзнешь. Смешная, когда пытаешься разжечь печь.
Она хотела что-то сказать. Не смогла.
Филипп появился, потёрся о её ноги. Потом о его. Мурлыкнул.
***
В январе приехал Геннадий.
С адвокатом, с бумагами, с уверенностью в собственной правоте. Золотая печатка сверкала на руке.
– Я оспорил завещание, – объявил он с порога. – Суд через две недели.
Вера смотрела на него. Месяц назад она бы испугалась. Или разозлилась. Или и то, и другое.
Сейчас она почувствовала только усталость.
– На каком основании?
– Недееспособность. Бабка была не в себе. Оставить дом чужому мужику – это же бред!
Тихон вышел из кухни. Молча. Встал рядом с Верой.
– Зинаида Павловна была в здравом уме, – сказал он. – Есть экспертиза. Есть свидетели.
– Какие свидетели? Деревенские алкаши?
– Нотариус. Врач. Соседка, Мария Фёдоровна.
Геннадий скривился.
– Посмотрим, что скажет суд.
Он развернулся и ушёл. Адвокат – за ним.
Вера повернулась к Тихону.
– Что будем делать?
– Ждать. – Он пожал плечами. – Суд разберётся.
– А если не разберётся?
Тихон посмотрел на неё. Долго, внимательно.
– Если не разберётся – уедешь. Дом станет моим. Так написано в завещании.
– И тебе всё равно?
– Не всё равно. – Он отвёл взгляд. – Но это твой выбор. Не мой.
Она поняла, что он имеет в виду. Не дом. Её.
***
Суд состоялся в середине февраля.
Вера надела единственное приличное платье, которое привезла с собой. Тихон – рубашку, которую она ни разу не видела.
– Откуда это? – спросила она.
– Зинаида Павловна подарила. На прошлый день рождения. Сказала – пригодится.
Она усмехнулась. Бабушка знала. Конечно, знала.
В зале суда было холодно и пусто. Геннадий сидел через проход, перебирал бумаги. Печатка поблёскивала.
Судья – женщина лет пятидесяти, с уставшим лицом – листала документы.
– Значит, вы утверждаете, что Зинаида Павловна Холодова была недееспособна на момент составления завещания?
– Да, ваша честь, – адвокат Геннадия встал. – Мой клиент полагает, что решение оставить дом постороннему человеку свидетельствует о помутнении рассудка.
– Посторонний человек – это ветеринар, который ухаживал за ней десять лет?
– Это не родственник. Мой клиент – единственный кровный наследник мужского пола.
Судья подняла бровь.
– В законе нет пункта о наследниках мужского пола. Есть пункт о свободе завещания.
Она пролистала документы.
– Психиатрическая экспертиза от двенадцатого сентября прошлого года. Заключение: Холодова Зинаида Павловна полностью дееспособна. Подпись, печать. – Судья посмотрела на адвоката. – Вы оспариваете экспертизу?
– Нет, ваша честь, но...
– Завещание составлено по форме? Заверено нотариально?
– Да.
– Есть свидетели?
– Да.
– Тогда в чём основание для иска?
Геннадий вскочил.
– Она меня ненавидела! Всегда ненавидела! Потому что я похож на деда, которого она терпеть не могла! А этот, – он ткнул пальцем в Тихона, – подлизывался к ней, чтобы получить дом!
Судья постучала карандашом по столу.
– Личные отношения и мотивы – не основание для оспаривания. Закон на стороне завещателя. – Она закрыла папку. – Иск отклонён.
Геннадий застыл.
– Что?
– Завещание признано законным. Дом принадлежит Вере Дмитриевне Холодовой и Тихону Сергеевичу Берёзину в равных долях при условии выполнения требований завещания. – Судья встала. – Заседание окончено.
Вера повернулась к Тихону. Он смотрел на Геннадия. Тот медленно снял печатку, повертел в руках. Положил в карман.
– Этот дом сгниёт, – сказал он. – Вместе с вами.
И вышел.
Вера выдохнула.
– Это всё?
– Это всё.
Она почувствовала, как он взял её за руку. Коротко, почти незаметно.
Но она заметила.
***
Март пришёл неожиданно. Вдруг стало теплее. Снег осел, почернел. С крыши закапало.
Вера сидела у окна и смотрела, как Тихон чинит забор. Филипп лежал на подоконнике и тоже наблюдал.
Четыре месяца. Осталось два.
Она подумала о Москве. О съёмной квартире, которую оставила Кириллу. О работе – тексты про пылесосы и обогреватели. О жизни, которая ждала её там.
Ничего не ждало. Пустота.
Тихон отложил молоток, вытер руки о штаны. Поднял голову, встретился с ней взглядом. Улыбнулся.
Почти незаметно. Одними уголками губ.
Она ответила тем же.
Вечером они сидели на крыльце. Пахло талым снегом и дымом – сосед жёг прошлогоднюю траву.
– Что ты будешь делать, когда полгода кончатся? – спросила она.
Тихон молчал. Долго.
– Не знаю.
– Уедешь?
– Зависит.
– От чего?
Он повернулся к ней. Глаза тёмные, серьёзные.
– От тебя.
Вера почувствовала, как сердце пропустило удар. Она хотела отвести взгляд – не смогла.
– Я знал о тебе десять лет, – сказал он. – Но это были письма. Слова. А теперь – ты рядом. Настоящая. И я не хочу, чтобы это кончилось.
Она молчала. Слова застряли где-то в горле.
– Я не прошу ничего, – добавил он. – Просто говорю. Чтобы ты знала.
Филипп выбрался на крыльцо. Улёгся между ними.
– Я тоже не хочу, – сказала она наконец.
Тихон посмотрел на неё.
– Не хочешь – чего?
– Чтобы кончилось.
Он протянул руку. Осторожно, медленно. Коснулся её пальцев. Потом – шрама на указательном пальце.
Ничего не сказал. Не нужно было.
***
Май.
Яблони цвели. Бабушкины яблони – старые, кривые, но упрямые.
Вера стояла у плиты и помешивала варенье. Рецепт нашла в бабушкиной тетрадке. Яблоки, корица, лимонная цедра. Всё просто.
Тихон вошёл, принёс дрова. Сложил у печи.
– Пахнет как раньше, – сказал он.
Она улыбнулась.
– Это и есть – как раньше.
Он подошёл ближе. Встал рядом.
– Полгода закончились вчера.
– Я знаю.
– Ты можешь уехать. Дом останется мне.
– Я знаю.
Он молчал. Ждал.
Вера выключила плиту. Повернулась к нему.
– Я никуда не еду.
Тихон смотрел на неё. Так же, как смотрел в первый день. Внимательно, спокойно.
– Почему?
– Потому что бабушка была права. – Она взяла его за руку. – Мы нужны друг другу.
Он сжал её пальцы. Поднёс к губам. Поцеловал шрам – тот самый, от разбитой банки.
Филипп мурлыкнул у их ног.
В доме пахло яблочным вареньем. Бабушкиным. Теперь уже – их.
За окном цвели яблони. Старые, кривые, упрямые.
Как они оба.