Лера вошла в раж. Ей нравилось унижать. Она чувствовала власть в этом доме, где все ходили на цыпочках.
В этот момент из детской донесся плач. Ребенок проснулся от громкого голоса. Звук был жалобный, надрывный.
Лера закатила глаза так, что остались одни белки. Она демонстративно грохнула вилкой о стол.
— Опять эта сирена, — простонала она, кривясь, будто унюхала тухлое яйцо. — И вообще, Боря, зачем вы тратитесь на этого приемыша? Он только орет и ест. Пользы — ноль. Генетика там наверняка от алкоголиков, вырастет — вас же и прирежет. Лучше бы мне икры купили черной, у меня от стресса из-за этого крика кожа портится!
Аня закрыла лицо руками и беззвучно заплакала, сползая по стене. Дима, стоявший в дверях кухни, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он уже шагнул вперед, чтобы вышвырнуть нахалку силой, плевать на последствия, но тут воздух в кухне стал ледяным.
Вошла Тамара Павловна.
Она двигалась бесшумно, как айсберг, и несла в себе такую же разрушительную силу. Она не кричала. Она просто посмотрела на Леру как на таракана, который по недоразумению считает себя хозяином кухни.
— Дорогуша, — сказала Тамара ровным голосом. — Закрой рот. Сквозит.
Она подошла к столу. Лера, поперхнувшись очередной порцией гадостей, замерла. Тамара Павловна медленно достала из кармана домашнего кардигана бархатный темно-синий футляр. Щелкнул замок.
Внутри, на белом шелке, лежало массивное колье. Крупные синие камни сверкали в свете кухонной лампы так, что больно было смотреть. Выглядело это дорого. Очень дорого. По-королевски.
— Это фамильные сапфиры, — соврала Тамара, не моргнув глазом. — Прабабкино наследство, ещё дореволюционное. Стоят как хорошая студия в центре города, если не больше.
Глаза Леры округлились и загорелись жадным, хищным огнем. Она даже жевать перестала.
— Я предлагаю сделку, — Тамара Павловна говорила четко, как на совете директоров. — Прямо сейчас. Ты забираешь эти «камни» и исчезаешь из нашей жизни. Навсегда. Сию минуту. Не дожидаясь суда, дележки ложек и вилок, скандалов. Или...
Тамара сделала паузу, захлопнув футляр перед носом любовницы.
— Или ты остаешься с Борисом. И ждешь два года, пока мы будем делить через суд старый гараж, который течет, и его долги по кредитной карте. Боря ведь тебе не сказал, что дом записан на меня по брачному контракту? А у него из имущества — только лысина и амбиции.
Лера перевела взгляд на Бориса, который вжался в косяк двери. Потом на бархатную коробочку. Выбор между «большой и чистой любовью» к пожилому мужчине и целым состоянием занял у неё ровно полсекунды.
— Ты серьезно? — голос Леры дрогнул от алчности.
— Абсолютно. Забирай и проваливай. Время пошло.
Лера схватила футляр цепкими пальцами, прижала к груди.
— Боря, ты слышал? — крикнула она, вскакивая со стула. — Гараж дели сам! Нищеброд! А мне компенсация за моральный ущерб положена! Я молодая, мне жить надо!
Она вылетела из кухни, сшибая стулья. Через минуту хлопнула входная дверь. Лера бежала так быстро, словно боялась, что Тамара передумает. Она даже свои крема в ванной забыла.
В кухне повисла тишина.
Борис стоял красный, как помидор, оплеванный и уничтоженный. Он что-то промямлил про «ошибку» и бочком ушел в свою комнату.
Аня смотрела на свекровь с ужасом.
— Мама... Тамара Павловна... — прошептала она, вытирая слезы. — Вы отдали ей наследство? Сапфиры? Ради нас?
Тамара Павловна спокойно подошла к холодильнику, достала колбасу и начала делать бутерброд.
— Дурочка, — усмехнулась она, намазывая масло. — Настоящие сапфиры я продала три года назад, чтобы закрыть ипотеку твоему мужу, когда вы квартиру брали. Ты забыла?
Дима и Аня переглянулись.
— А это? — спросил сын.
— А это стекляшки с китайского сайта. Триста рублей за пучок. Я их для корпоратива покупала, цыганку изображала в сценке. Выглядят пафосно, а цена — три копейки.
Тамара Павловна с аппетитом откусила бутерброд.
— Пусть бежит, пока в ломбард не зашла. Там ей быстро объяснят разницу между Кашмиром и Гуанчжоу. А вы садитесь есть. Аня, там в морозилке пельмени есть, свари. У нас сегодня праздник — дезинфекция прошла успешно.
Впервые за месяц в доме было тихо. Только слышно было, как закипает чайник и как Дима, обнимая жену, беззвучно смеется, уткнувшись ей в плечо.