— Слыхал, Митрич? Опять Леший приходил, — молодой охотник, стряхивая снег с унтов, кивнул в сторону окна, за которым мела поземка.
Старый егерь, сидящий у печки и скручивающий самокрутку, лишь хмыкнул, не поднимая глаз.
— Ну приходил. И что с того? Тайга общая.
— Да жуткий он какой-то, — поежился молодой. — Глаза как проруби — темные, дна не видать. И мяса опять набрал на всю пенсию. Я вот думаю, может, брешут люди про клады? Может, он там секту какую кормит? Или беглых?
Митрич затянулся, выпустив клуб сизого дыма, и посмотрел на парня тяжелым, как свинцовое грузило, взглядом.
— Не лезь туда, Колька. Тайга любопытных не любит. Она их жует и выплевывает. Захар — он не просто старик. Он… хранитель. А кого он там хранит — не твоего ума дело. Целее будешь.
Тайга не прощает спешки и ошибки … Это закон, написанный не на бумаге, а высеченный ветрами на скалах Сихотэ-Алиня, выведенный узорами мороза на стволах вековых лиственниц. Она требует уважения, абсолютной, почти молитвенной тишины и бесконечного терпения. В самой глухой, непролазной части Уссурийского края, там, где кедры своими кронами подпирают низкое, вечно серое небо, а снег лежит нетронутым, сверкающим полотном от стылого октября до звонкого апреля, жил человек. В ближайшем поселке, до которого было двое суток тяжелого пути, о нем слагали легенды, одна другой страшнее и чудеснее.
Звали его Захар. По документам, которые он доставал раз в год для переоформления пенсии, ему шел семьдесят пятый год. Но определить его истинный возраст было невозможно. Время в тайге течет иначе — оно не тикает стрелками часов, оно застывает янтарными каплями в смоле деревьев, путается в седых мхах и ложится глубокими бороздами-морщинами на лицо старика. Он был кряжист, невысок, но крепок, словно старый мореный дуб, корни которого ушли в самую суть земли. Его борода, густая и широкая, была посеребрена инеем и годами, скрывая половину лица, оставляя открытыми лишь нос с горбинкой да глаза — внимательные, цепкие, цвета выцветшего летнего неба.
Местные жители поселка «Кедровый», что стоял в пятидесяти верстах от его заимки по прямой, а по кривым лесным тропам — и все сто, называли его «Лешим». Это прозвище прилипло к нему давно, лет двадцать назад. Не столько из-за внешности, сколько из-за образа жизни. Захар появлялся в людях редко — раз в месяц, а то и реже, когда запасы подходили к критическому минимуму. Он приплывал летом на долбленой лодке-батмане, а зимой приходил на старых, подбитых камусом широких лыжах, без видимых усилий таща за собой тяжелые самодельные нарты.
Его визиты в сельский магазин, который служил одновременно и почтой, и клубом сплетен, всегда становились событием дня.
— Опять Леший пожаловал, — шептались бабки, сбившись в стайку у прилавка с хлебом. Они провожали боязливым и любопытным взглядом его огромный овчинный тулуп, который, казалось, впитал в себя запахи дыма, хвои, звериной шкуры и морозной свежести.
Захар никогда не здоровался первым, лишь коротко кивал, снимая шапку. В помещении от него исходил холод, словно он приносил с собой частичку зимы.
Он никогда не брал лишнего для себя: пачку крупной соли, коробку спичек, мешок муки, немного кускового сахара, пару бутылок постного масла. Но было одно обстоятельство, ритуал, который заставлял всю деревню недоуменно качать головами и строить самые дикие догадки.
Старик всегда покупал мясо. Много мяса. Он скупал самые большие куски говядины с костью, иногда брал свинину, если говядины не было. Он никогда не торговался, выкладывая на прилавок почти всю свою скудную пенсию и мятые купюры, вырученные в сезон от сдачи грибов, ягод и кедрового ореха.
— Куда тебе столько, Захар Петрович? — однажды не выдержала продавщица, дородная женщина по имени Нина, чье любопытство было шире ее прилавка. Она взвешивала огромный замороженный оковалок, с трудом удерживая его на весах. — Собак у тебя вроде нет, лайку твою волки задрали лет пять как. Сам ты столько не съешь, зубы не те. Солишь ты его, что ли, на случай ядерной войны?
— Гости бывают, — уклончиво, глухим басом отвечал Захар, пряча глаза в кустистых, нависших бровях. — Тайга большая, Нина. Всякой твари кушать надо. А голод — он не тетка, он зверь лютый.
Больше он ничего не объяснял. Укладывал мерзлое мясо в мешок, увязывал его на нарты и уходил в белое безмолвие, оставляя за собой лишь две глубокие лыжни.
Люди боялись его. В деревне говорили разное: что он знается с нечистой силой и приносит жертвы лесным духам, что он — беглый каторжник, скрывающийся с советских времен, что охраняет золото Колчака или древние чжурчжэньские клады. Некоторые, особо суеверные, шептали, что он вовсе сошел с ума от одиночества и кормит стаю волков, считая их своими детьми. Но никто, даже самые отчаянные деревенские мужики под хмельком, не смел пойти за ним следом. Тропа к его заимке была не просто трудной — она была гибельной. Она петляла через буреломы, где деревья лежали в три наката, через коварные замерзшие болота, куда и летом-то соваться было опасно, а зимой — верная смерть под снегом в незамерзающих окнах трясины.
Захар жил в старой, но на совесть срубленной избе, которую ставил еще его отец. Лиственничные бревна от времени стали темными, как чугун, и звенели, если ударить по ним топором. Внутри пахло сушеными травами — чабрецом, зверобоем, душицей, — сладковатым дымом от русской печи и тем особым, плотным спокойствием, которое бывает только в домах, оторванных от цивилизации. Но главная тайна его жизни, смысл его существования последние годы, скрывалась за печью. Там был угол, отгороженный от остальной избы плотной, выцветшей от времени ситцевой занавеской с едва различимым цветочным узором.
Там жил тот, ради кого Захар терпел косые взгляды, голодал сам и тратил последние гроши. Тот, кто заменил ему семью, ушедшую в мир иной много лет назад.
В тот день небо над тайгой с самого утра налилось тяжелым свинцом. Воздух стал густым и влажным, предвещая беду. Ветер, еще утром лишь игравший верхушками елей, сбивая с них снежные шапки, к обеду начал выть, меняя тональность с жалобного свиста на угрожающий гул. Барометр на стене в избе Захара упал так резко, что старик покачал головой и пошел готовить дрова. Будет буря. Страшная буря.
В этот самый момент, когда природа затаила дыхание перед ударом, спокойствие древнего леса было варварски нарушено ревом мощных моторов. Два огромных, специально подготовленных к тяжелому бездорожью джипа — черные, хищные на огромных колесах с цепями — продирались сквозь снежную целину. Они ломали кустарник, давили молодой подрост, оставляя за собой уродливые глубокие колеи, пахнущие несгоревшей соляркой.
Это были не местные охотники на старых «УАЗиках» и не лесники. Это были самопровозглашенные «хозяева жизни» — группа богатых, пресыщенных, уверенных в своей полной безнаказанности людей, приехавших из большого города за адреналином и трофеями.
Во главе этой экспедиции был Глеб — мужчина лет сорока пяти, с жестким, обветренным лицом, на котором застыло выражение вечного недовольства, и холодными, рыбьими глазами. Он привык, что мир вращается вокруг него. У него был крупный строительный бизнес, парк дорогих машин, недвижимость за границей и полное отсутствие моральных тормозов. «Хочу» было для него главным законом. Сегодня его «хочу» была шкура амурского тигра. Не купленная, не подаренная, а добытая лично.
— Говорю вам, этот пьяный егерь в райцентре проболтался не просто так! — кричал Глеб в рацию, обращаясь к экипажу второй машины. Голос его искажался помехами. — В этом квадрате видели свежие следы! Крупный самец! Мы найдем его. Шкура будет висеть у меня в кабинете, над камином. Я уже место освободил.
С ним в машине сидели двое его давних приятелей-подхалимов — Антон и Виктор. Антон, рыхлый, с одутловатым лицом финансист, и Виктор, жилистый, нервный, вечно хихикающий владелец сети автосалонов. Они были уже изрядно пьяны, передавая друг другу серебряную флягу с дорогим коньяком. Громкая музыка — тяжелый рок — сотрясала воздух, пугая лесных птиц и заставляя белок в панике забиваться в дупла. Они чувствовали себя царями природы, покорителями стихии, не понимая одной простой истины: природа не признает самопровозглашенных королей. Она их просто переваривает.
Погода портилась стремительно, словно тайга решила наказать чужаков. Сначала пошел редкий снег, затем он повалил стеной, а через десять минут началась настоящая пурга. Видимость упала до нуля. Мир вокруг исчез, растворился в белом хаосе. Дорога, которая и так была едва различима — старый лесовозный ус, заброшенный лет десять назад, — исчезла окончательно.
— Глеб, может, вернемся? — неуверенно спросил Антон, вглядываясь в белую пелену за тонированным стеклом. Хмель начал выветриваться, уступая место тревоге. — Заметет ведь к чертям. Ни зги не видно!
— Не дрейфь, Тоха! — огрызнулся Глеб, вцепившись в кожаный руль. — У нас техника на миллионы. Блокировки, лебедки, спутниковая связь. Прорвемся. Я без шкуры не уеду.
Но тайга решила иначе. Через полчаса самоуверенность сменилась паникой. Первый джип, управляемый Глебом, на скорости влетел в скрытую под пухляком промоину. Раздался скрежет металла, удар, и многотонная машина ухнула правым бортом в яму, плотно сев на брюхо. Колеса беспомощно вращались в воздухе.
— Твою мать! — выругался Глеб. — Лебедку разматывай!
Виктор выскочил наружу и тут же был сбит с ног порывом ветра.
— Заклинило! — проорал он через минуту, пытаясь перекричать вой бури. — Смазка замерзла, или трос перехлестнуло!
Второй джип, пытаясь объехать товарищей, взял слишком резко вправо и соскользнул в глубокий кювет, зарывшись носом в сугроб по самое лобовое стекло. Двигатель чихнул и заглох.
Буран превратился в белое безумие. Ветер швырял горсти ледяной крупы в лицо с силой дроби, мороз крепчал с каждой минутой, падая к отметке минус тридцать. Салоны машин начали стремительно остывать.
— Надо искать укрытие! — проорал Виктор, вваливаясь обратно в салон первого джипа, весь в снегу. — Мы здесь околеем! Топлива мало, если будем греться — на ночь не хватит!
Навигатор Глеба едва светился, показывая, что до ближайшего жилья — пятьдесят километров. Связи не было. Спутниковый телефон выдавал ошибку соединения из-за плотной облачности.
Но вдруг Антон, протирая запотевшее стекло рукавом дорогой парки, вскрикнул:
— Там! Смотрите! Свет!
Сквозь пляску снежных вихрей, метрах в трехстах, мерцал слабый, едва различимый желтый огонек.
— Там кто-то живет! Заимка!
Бросив бесполезные машины, прихватив оружие (инстинкт охотника не позволял оставить карабины) и остатки алкоголя, компания двинулась на свет. Эти триста метров стали для них адом. Они шли, проваливаясь по пояс, злые, испуганные и замерзшие. Их дорогая экипировка — модные мембранные костюмы — оказалась хороша для горнолыжного курорта, но не для таежного бурана. Холод пробирал до костей.
Когда дверь избы с грохотом распахнулась, впуская внутрь клуб морозного пара, Захар сидел за столом при свете керосиновой лампы и подшивал дратвой старый валенок. Он медленно поднял голову, не выказав ни удивления, ни страха.
В избу ввалились пятеро мужчин (трое из первой машины и двое из второй). Их лица были красными от ветра и водки, брови и ресницы покрылись инеем, глаза горели злобой и животным страхом, который они по привычке пытались скрыть за агрессией.
— Ну что, дед, принимай гостей! — рявкнул Глеб, стряхивая снег с куртки прямо на чистый, скобленый пол. Он чувствовал себя униженным этой ситуацией, и ему нужно было на ком-то сорваться.
Захар спокойно отложил шило, воткнув его в деревянную колодку.
— Входите, раз пришли. Закройте дверь, тепло уходит. Не на вокзале.
Они не просто вошли — они вторглись. Словно саранча, они заполнили маленькое, уютное пространство избы своим шумом, запахом перегара и грязью. Они швыряли свои рюкзаки и карабины на лавки, громко разговаривали, матерились, не стесняясь седин хозяина. Глеб по-хозяйски подошел к печи, толкнув Захара плечом, и протянул руки к теплу.
— Жрать давай! — скомандовал он, не оборачиваясь. — Что у тебя есть? И выпить тащи! Мы с дороги, замерзли как собаки.
— Выпивки не держу, — тихо, но твердо ответил Захар, глядя на пришельцев из-под насупленных бровей. — Вера не позволяет, да и тайга пьяных не любит. А каша в чугунке, в печи. Щи есть вчерашние. Ешьте.
— Каша... Щи... — брезгливо скривился Виктор, осматривая полки. — Мяса давай! Тушенку, солонину! Мы знаем, вы, деревенские кулаки, всегда нычки имеете.
Они вели себя так, словно купили этот дом вместе со стариком и лесом вокруг. Они смеялись над убогостью обстановки, тыкали пальцами в старинные темные иконы в красном углу, пинали вязаные половики.
Захар молчал. Он терпел. Но внимательный наблюдатель заметил бы, что он изредка, с тревогой, бросает короткие взгляды в сторону занавески за печью.
Браконьеры, разгоряченные теплом и остатками своего алкоголя, который они допивали из горла, становились все наглее. Им стало скучно. Они начали рыться в вещах старика, открывать ящики комода, ища что-нибудь ценное или съестное.
— Смотри-ка, — заржал один из подручных Глеба, найдя старую жестяную шкатулку из-под леденцов монпансье. — Может, тут золото партии? Или алмазы якутские?
Он перевернул шкатулку и вытряхнул содержимое на пол. Там не было золота. Лишь старые, перевязанные ленточкой письма, пожелтевшие фотографии людей в одежде 50-х годов да пара военных медалей.
— Мусор, — сплюнул он, пнув медали сапогом.
Глеб, наблюдавший за всем этим с хозяйским видом, перехватил взгляд Захара. Старик смотрел на ситцевую занавеску с такой нескрываемой тревогой и напряжением, что это не могло укрыться от хищного, параноидального взгляда бизнесмена. В его мозгу щелкнуло: «Тайник».
— А что там у тебя, папаша? — Глеб прищурился, шагнув к печи. В его голосе зазвенел металл. — Чего ты туда косишься весь вечер? Девку прячешь? Молодую? Или все-таки деньги? Шкуры соболиные?
— Не ходи туда, мил человек, — голос Захара дрогнул, но не от страха за себя. В нем прозвучала мольба. — Не надо. Не для твоих глаз там.
Это только раззадорило пьяную компанию. Запретный плод сладок, а тайна в глухой тайге будоражила кровь.
— Ты мне указывать будешь? Мне? — Глеб усмехнулся, взяв в руки свой тяжелый карабин «Блазер» с оптикой. — В моем мире я решаю, куда ходить и что смотреть. Я этот лес могу купить вместе с тобой и твоими клопами.
— Не буди... — прошептал Захар, вставая и преграждая путь своим тщедушным телом. — Он устал. Он спит. Не трогай лихо, пока тихо.
— Кто спит? — захохотал Виктор, икая. — Твой домовой?
— Отойди, дед! — Глеб грубо, с размаху толкнул старика в грудь. Захар, не удержавшись, отлетел назад и больно ударился спиной о лавку, сползая на пол.
Глеб, чувствуя свое полное, абсолютное превосходство, шагнул к занавеске.
— Сейчас посмотрим, что ты там скрываешь, старый хрыч. Золотишко, небось, намыл на ручье?
Он протянул руку и резко, с треском, срывая кольца, дернул старую, ветхую ткань.
Время в избе остановилось. Казалось, даже сердцебиение у всех присутствующих встало на паузу. Звуки воя ветра за окном, пьяный смех, треск поленьев в печи — всё исчезло. Осталась только звенящая, оглушающая, ватная тишина.
Там, в полумраке закутка, на огромном, самодельном настиле, застеленном толстым слоем сена и укрытом старыми ватными одеялами, лежало не золото. Там не было сундуков с драгоценностями. Там не было пленницы.
Там лежал Тигр.
Это был не просто зверь. Это был гигант, патриарх, вершина творения эволюции, живое воплощение первобытной мощи Уссурийской тайги. Триста килограммов литых мышц, покрытых густым, зимним, огненно-рыжим мехом с черными, как ночь, полосами. Его шкура лоснилась даже в полумраке.
Зверь не спал. Его огромная, массивная голова с характерными бакенбардами лежала на мощных передних лапах. Желтые, янтарные глаза с вертикальными зрачками смотрели прямо на людей. Взгляд этот был тяжелым, мудрым, древним и абсолютно немигающим. В нем не было страха, только бесконечное спокойствие и осознание своей силы.
Глеб застыл с поднятой рукой, в которой все еще был зажат край сорванной занавески. Его лицо мгновенно посерело, став цвета пепла. Дорогой карабин в его руке вдруг показался ничтожной детской игрушкой, бесполезной палкой против этой первобытной машины убийства.
Тигр занимал собой почти половину свободного пространства за печью. Его бока мерно вздымались. В тесном помещении густой, пряный запах дикого зверя мгновенно ударил в нос браконьерам — запах мускуса, сырой шерсти, крови и смертельной опасности. Этот запах пробудил в людях то, что спало в них миллионы лет — память предков, которые прятались в пещерах от саблезубых хищников.
Любой дикий зверь в такой ситуации, загнанный в угол, напуганный шумом, уже атаковал бы. Это закон природы: или беги, или дерись. Кровь залила бы пол избы за доли секунды. Но этот зверь вел себя иначе.
Медленно, с тягучей, гипнотической грацией, от которой захватывало дух и стыла кровь, тигр начал подниматься. Когда он встал в полный рост, его холка оказалась на уровне груди взрослого мужчины, а хребет едва не коснулся низкого потолка избы. Он потянулся, прогнув спину, и выпустил когти длиной с человеческий палец — острые, белые ятаганы. Толстое дерево пола жалобно, протяжно скрипнуло под его тяжестью.
Браконьеры, протрезвев за секунду, вжались в противоположную стену, сбивая друг друга. У кого-то из рук с грохотом выпала жестяная кружка, покатилась по полу, но никто даже не вздрогнул — все, как завороженные, смотрели только на зверя.
Тигр сделал шаг. Мягкий, бесшумный шаг. Но не к ним. Он подошел к Захару, который все еще сидел на полу, потирая ушибленное плечо.
Огромная голова зверя опустилась к лицу старика. Глеб зажмурился, ожидая хруста костей, ожидая, что сейчас зверь сомкнет челюсти на голове хозяина.
Но вместо этого изба наполнилась звуком, похожим на рокот далекого, мощного дизельного двигателя или на раскаты грома где-то в горах.
— Р-р-р-рум-м-м...
Тигр потерся мордой о грудь старика, толкнул его мокрым, холодным носом в щеку, словно огромный, ласковый домашний кот. Вибрирующее урчание было такой силы, что заставило дребезжать посуду на полках и отдалось вибрацией в груди у каждого стоящего в комнате.
— Ну, ну, Бархат, тихо, сынок, — ласково, дрожащим голосом проговорил Захар, положив свою узловатую руку на переносицу убийцы, зарываясь пальцами в густой мех. — Испугались они. Дурные люди, глупые, но не злые, может быть... Не серчай на них.
Захар с трудом поднялся, опираясь на могучую спину зверя, поднял глаза на ошеломленных, трясущихся гостей и тихо сказал:
— Пять лет назад я нашел его. В капкане. Таком же, какие ставят такие, как вы. Браконьерском, на медведя. Лапу ему переднюю раздробило. Я его вытащил, приволок сюда на волокуше, выходил. Травами лечил, заговорами. В тайге он теперь не может в полную силу охотиться — хромает, когда погода меняется. Быстрым быть не может. Каждую зиму, когда снег глубокий и добычу не догнать, он приходит ко мне. Скребется в дверь, как котенок. Я его кормлю, мы зимуем вместе. Он мне как сын. Бархатом назвал — за шкуру мягкую.
Шок начал проходить, уступая место животной панике. Разум отказывался верить в происходящее, но глаза видели: человек и тигр стояли рядом, как равные.
Глеб, чьи руки дрожали так, что ствол карабина ходил ходуном, начал пятиться к двери. В его голове билась только одна мысль: «Он нас сожрет. Это ловушка». Страх — плохой советчик. Он застилает разум красной пеленой. Глебу, привыкшему решать проблемы силой, показалось, что зверь напряг мышцы для прыжка. Ему нужно было выстрелить, просто чтобы прекратить этот ужас, чтобы снова почувствовать себя главным в пищевой цепочке.
Он начал поднимать ружье, направляя ствол в широкую грудь зверя. Палец лег на спусковой крючок. Щелкнул предохранитель. Звук был тихим, сухим, металлическим, но в тишине избы он прозвучал как выстрел пушки.
Реакция тигра была мгновенной. Сверхъестественной. Ласковый кот исчез без следа. На его месте возникла ярость. Чистая, дистиллированная ярость природы.
Зверь развернулся к ним с такой скоростью, что человеческий глаз едва успел зафиксировать смазанное рыжее движение. Он не прыгнул. Он просто открыл пасть, обнажив розовую глотку и желтые клыки, и издал РЁВ.
Это был не просто звук. Это была физическая ударная волна. От этого рева заложило уши, как при взрыве, зазвенели и лопнули стекла в маленьких оконцах, а сажа посыпалась из печной трубы черным дождем. Это был голос самой смерти, голос хозяина этих мест, заявляющего свои права на эту территорию.
Тигр сделал выпад. Он не стал кусать. Он ударил лапой по косяку двери, в сантиметре от головы Глеба.
Удар был такой чудовищной силы, что толстая, пятидесятка деревянная дверь вместе с коваными петлями и частью дверного косяка вылетела наружу, в метель, словно она была сделана из картона. Щепки брызнули во все стороны шрапнелью.
Зверь оскалился, прижав уши к голове, и сделал шаг вперед, недвусмысленно давая понять: «ВОН».
Оружие выпало из ослабевших рук Глеба и с грохотом упало на пол. Никто больше не думал о трофеях, о шкурах, о своей крутости. Их «королевский статус» испарился. Они развернулись и, толкая друг друга, сбивая с ног, в дикой панике выбежали в ревущую, черную ночь. Без курток, без шапок, без ключей от машин, которые остались в карманах курток на вешалке.
Они бежали по снегу, не разбирая дороги, падая, захлебываясь ледяным воздухом, пока не рухнули в глубокий сугроб метрах в двадцати от избы.
Буран усилился, словно только этого и ждал. Температура упала до минус сорока. Ветер выл как стая голодных духов. В одних тонких кашемировых свитерах, на таком ветру, смерть была вопросом тридцати-сорока минут. Организм мгновенно начал терять тепло. Кожа побелела, пальцы перестали сгибаться. Они сбились в кучу, дрожа, стуча зубами, понимая, что это конец. Их джипы были где-то в темноте, бесполезные куски холодного металла.
— Мы умрем... — стуча зубами так, что казалось, они сейчас раскрошатся, прошептал Антон. Слезы на его глазах мгновенно превращались в ледышки. — Глеб, мы умрем здесь... Господи, за что...
— Заткнись! — попытался крикнуть Глеб, но из горла вырвался лишь хрип. Он чувствовал, как холод вгрызается во внутренности.
Прошло десять минут. Тело переставало чувствовать боль, наступала обманчивая, сладкая сонливость — верный признак скорого замерзания. «Белая смерть» мягко обнимала их.
И тут в развороченном дверном проеме избы, там, где раньше была дверь, появился теплый, желтый свет керосиновой лампы.
Захар вышел на крыльцо. Он был в своем тулупе, в шапке-ушанке, с винтовкой за плечом.
Он не мог оставить их умирать. Тайга жестока, но человек должен оставаться человеком, даже если перед ним враг.
— Вставайте! — крикнул он сквозь ветер, поднимая фонарь выше. — А ну, подъем! До трассы, где лесовозы ходят, пять километров через распадок! Если останетесь — замерзнете насмерть!
— Мы не дойдем... Снег... Глубоко... Сил нет... — простонал Виктор, уже не пытаясь встать.
Захар шагнул в снег. А следом за ним, мягко ступая огромными лапами, вышел Бархат.
Тигр подошел к людям. Они сжались в комок, закрывая головы руками, ожидая расправы. Но зверь даже не посмотрел на них как на добычу. Он фыркнул, выпустив облако пара, встал впереди Захара и двинулся вперед, в темноту.
Его широкая грудь работала как ледокол. Он пробивал в глубоком, по пояс человеку, снегу широкую траншею, утрамбовывая наст своими мощными лапами.
— Идите за ним! — скомандовал Захар, подталкивая замерзающего Антона. — След в след! Он дорогу чует! Он вас выведет! Шевелитесь, если жить хотите!
Это была сюрреалистичная, невозможная картина. Сквозь бушующий ночной буран, в сердце дикой тайги, шла странная процессия. Впереди шел огромный амурский тигр, прокладывая путь своим телом. За ним шел старик с фонарем «летучая мышь». А за ними, спотыкаясь, падая и рыдая от холода, ужаса и облегчения, плелись пятеро вчерашних «хозяев жизни», которые вдруг стали самыми маленькими, жалкими и беспомощными существами в этом великом лесу.
Путь был кошмарным. Каждый шаг давался с боем. Легкие горели огнем. Иногда, когда кто-то из браконьеров падал лицом в снег и хотел остаться лежать, сдавшись холоду, Тигр останавливался. Он оборачивался, его глаза горели во тьме двумя зелеными огнями, и он издавал низкий, гортанный рык. Этот звук действовал лучше любого допинга. Животный ужас выбрасывал в кровь адреналин, заставляя людей вскакивать и бежать дальше, лишь бы быть подальше от клыков. Зверь не ел их — он гнал их к жизни, как пастух гонит неразумное стадо.
Этот марш-бросок длился вечность. Казалось, прошла целая жизнь. Но вот, сквозь вой ветра, послышался другой, механический звук — натужный гул дизеля. Вдали замелькали фары. Они вышли к зимнику.
Тяжелый «Урал»-лесовоз, груженный бревнами, медленно полз сквозь метель. Водитель, увидев в свете фар вывалившихся из леса полузамерзших людей, ударил по тормозам.
Захар остановился на опушке, не выходя на свет фар. Тигр сел рядом с ним, обвив передние лапы хвостом, словно статуя. Зверь смотрел на удаляющихся людей спокойно, без злобы, с каким-то величественным равнодушием.
Браконьеров, похожих на ледяные статуи, водитель и его напарник начали грузить в теплую кабину и вахтовку. Глеб, чье лицо было обморожено до белых пятен, а руки не слушались, сидел у окна. Его била крупная дрожь — отходняк.
Он смотрел в окно, туда, где на фоне темной стены леса стояли две фигуры. Маленький Старик и огромный Зверь.
Тигр поднялся на задние лапы и положил передние на плечи Захару. Это выглядело как объятие двух братьев. Человек и природа слились воедино, прощая ошибки глупых, заносчивых людей.
Глеб посмотрел на свои руки. Он вспомнил тот момент в избе, когда хотел выстрелить. Вспомнил глаза тигра. Слезы, горячие и горькие, потекли по его замерзшим щекам, смывая с души налет цинизма. Впервые за много лет ему стало по-настоящему стыдно.
— Стой... — прохрипел он водителю, хватая того за рукав.
— Чего тебе, мужик? В больницу надо, у вас обморожения!
— Стой, я сказал!
Глеб с трудом открыл дверь. Он не вышел, сил не было. Но он вытащил из-за пазухи (он все-таки инстинктивно прихватил его с собой, когда бежал) — приклад своего дорогого, инкрустированного золотом охотничьего ружья. Остальная часть осталась в избе. То самое ружье, которым он гордился, которым хвастался перед партнерами.
Он положил его на колено, и, собрав последние силы, с диким, звериным криком надавил. Дорогой орех треснул. Он ломал его снова и снова, разбивая оптику о подножку грузовика, превращая оружие в мусор.
Он швырнул обломки в сугроб у дороги.
Лесовоз уехал, увозя спасенных в цивилизацию, к врачам и теплу. А Захар погладил Бархата по мокрому носу, вытирая иней с усов зверя.
— Пойдем домой, сынок. Дверь чинить надо. Холодно.
Прошло время…
Весна пришла в тайгу бурно, с грохотом ломающегося льда на реках и звоном ручьев.
Однажды солнечным мартовским утром к заимке Захара, с трудом пробиваясь по подтаявшему зимнику, подъехал гусеничный вездеход «Трэкол».
Захар вышел на новое, свежевыструганное крыльцо, щурясь от яркого солнца. Он держал руку на топоре, ожидая подвоха, но из вездехода вышли не бандиты и не полиция, а двое крепких, улыбчивых парней в синей рабочей форме.
— Захар Петрович? — вежливо спросил старший. — Принимайте груз. Доставка.
Они начали выгружать коробки. Много коробок.
Это было не просто мясо, хотя и его было вдоволь — отборная говядина, упакованная в вакуум. Там были крупы, мешки с сахаром и мукой, дорогие консервы, теплые пуховые одеяла, новые инструменты — бензопила, генератор, наборы ключей.
Но самое главное — они выгрузили и за полдня установили на крыше избы новенькие солнечные панели, аккумуляторы и подключили спутниковую тарелку для связи и телевизора.
— Это от кого? — опешил Захар, трогая рукой гладкую панель. — Я не заказывал. У меня и денег таких отродясь не было.
— Просили не называть имен, — улыбнулся рабочий, вытирая руки ветошью. — Заказчик сказал: «Долг платежом красен». А, вот, конверт еще просил лично в руки передать.
Он протянул старику плотный конверт из дорогой бумаги.
Захар открыл его своими огрубевшими, черными от работы пальцами. Внутри лежал один-единственный лист. На нем не было длинных речей и оправданий. Всего два слова, написанные неровным, крупным почерком, словно писал человек, у которого еще плохо гнутся пальцы после обморожения:
«СПАСИБО. ПРОСТИТЕ».*
И подпись внизу: Глеб.
Рабочие уехали, оставив старика с дарами, которые обеспечили бы ему безбедную жизнь на десять лет вперед. В избе стало светло от электрических ламп. Теперь не нужно было экономить керосин и напрягать старые глаза.
Захар улыбнулся в густую бороду, глядя на солнце. Он взял огромный, сочный кусок мяса, лучший кусок вырезки, и понес его за новую, красивую бархатную штору глубокого бордового цвета, которую он сшил сам из присланной ткани.
— Кушать подано, Бархат, — ласково сказал он, отодвигая ткань.
Из-за шторы послышалось довольное, сытое, раскатистое урчание. Огромная полосатая голова высунулась наружу, сверкнув янтарными глазами, и благодарно лизнула руку человека шершавым, как наждак, языком.
Этот поступок изменил не только жизнь Захара. Где-то далеко, в большом, шумном городе, бывший браконьер Глеб, проходя долгую реабилитацию и восстанавливая чувствительность пальцев, теперь тратил свои миллионы не на убийство редких животных, а на финансирование заповедников и фондов защиты амурского тигра. В его кабинете над камином висела не шкура. Там висела большая, профессионально сделанная фотография: заснеженная тайга, старая изба и две крошечные фигурки рядом — человек и зверь.
Глеб больше никогда не брал в руки оружие. Он нашел свою добычу, но она добыла его самого — вынула из него душу и вернула обратно уже другой, живой.
А в маленькой избушке посреди великой, бескрайней тайги горел теплый электрический свет, и двое — человек и тигр — грелись у печи, слушая весеннюю капель, зная, что доброта — это единственная сила в мире, способная растопить даже самый ледяной буран и самое черствое сердце.